ГлавнаяНовостиЛичная страницаВопрос-ответ Поиск
ТЕКСТЫ
805

Изгоняя ангела

Дата публикации: 01.07.2013
Дата последнего изменения: 01.07.2013
Автор (переводчик): Пернатое Габи;
Пейринг: J2; другие пейринги;
Жанры: АУ; мистика;
Статус: завершен
Рейтинг: PG
Размер: мини
Предупреждения: мат, повествование от лица двух персонажей (поглавные скачки)
Примечания: Дженс\Алона и Дженс\ДажеНеЗнаюКакНазватьСиеИзвращение в центре, Коллинз, Розембаум, Уэллинг сами по себе и между собой на периферии.

Дженсен.

Констатация факта: у Дженсена Эклза нервы ни к черту.

Ноги путаются в проводах. С дымом пиротехники переборщили, и теперь свербит в носу. Не чихнуть бы в микрофон. Лазерного шоу со сцены не видно, софиты сливают лица в пеструю неразборчивую массу, стирают человеческие признаки, словно зал заполнен ревущей торфяной жижей вместо гомосапиенс. Жарко. Рубашка расстегнута и липнет к спине, царапает швами, когда гитарный ремень елозит по плечу. А импровизация с поддержкой зала напоминает какофонию.

- На бас-гитаре – главная заноза в заднице – Майкл Розембаум! – Хвала наушнику, без него хрен расслышишь собственный голос.

Справа ухает басовая «ми». Эксцентричный прыжок, и черная ковбойская шляпа скатывается на сцену. Привет, отполированная лысина Роззи.

- На клавишных – оплот морали и нравственности, зануда – Том Уэллинг!

Синтетическая пародия на Баха рушится поверх расхлябанного рок-н-ролла. Двухметровый Томми до сих пор смущается, как девственница, и трясет башкой, лишь бы спрятаться за смоляными кудрями от визжащего зала.

- За ударными – ноги всея «Natureville» - Джаред Падалеки!

Глохнет бас, умолкают клавиши. Обе бочки взрываются зубодробительным ритмом. Над рабочим и альтами дергаются рыжие патлы, мечутся локти и палочки, пока бочки не затыкаются и из-за установки не вытягиваются поперечным шпагатом длинные ноги в цветастых шортах и оранжевых кедах. Хулиганье всея «Natureville» засовывает обе палочки в рот, смачно облизывает, а затем с места швыряет их в ревущий зал.

Теперь девки передерутся, лишь бы не покалечились.

- А на гитаре, как всегда, был не ваш, не покорный и не слуга – Дженсен Эклз.

На этом позвольте откланяться, финита ля комедиа, сеньоритас. Сет закончен, бис отыгран, пора уходить. Выстроиться в шеренгу под истерические овации на самом краю сцены, чтобы особо смелые рискнули дотянуться до шнурков. Бывало, и за штаны хватались, в прошлом году Роззи чуть ногу не отстригли, а он и радуется – такая любовь. Том и Джа высятся исполинами, при их «под два метра» и Шварценеггер – коротышка с комплексами. Теперь ровно минуту выстоять близко-близко, закинув руки на плечи друг другу и кланяться, кланяться снова и снова. Фаны не отпускают без финального аккорда. Можно спорить, только ради него половина раскошелилась на билет. У «Natureville» весьма шизанутая фанбаза. И всякий раз попытки свалить до фирменной идиотской выходки обламываются – будучи зажатым между Джаредом и паскудой-Майклом особо не повыпендриваешься.

Под заливистые вопли, Падалеки склоняется и целует взасос. Блять, всегда – взасос, так жестко, что без того пухлые губы моментально наливаются кровью, разбухают. А потом фанатская тусовка неделями гудит, какая Дженни девчонка даже с недельной щетиной (Ох, эти губки, эти глазки, эти веснушки, а-ня-ня-ня). И они правы с такими-то шутками. Они ведь не слышат, как потом за кулисами шипишь: «Падаздюк», получая в ответ ехидное: «А девчонкам нравится».

Вот теперь шоу закончено, скоморохи свободны, занавес можно опускать.

 

Обычно после хорошо отыгранного концерта адреналин буйствует несколько часов. Энергии из зала хватает на променад до бара, коньяк-текилу и «шаткий бильярд» - это когда кий мотыляет из стороны в сторону, все шары становятся сплошными, но в лузы умудряются залетать. И не дай Бог, подпустить к столу Падалеки. Если заснять его игру на хорошую камеру, выйдет первоклассное порно. Нет, он не дефилирует неглиже, стриптиз ограничивается расстегнутым воротом рубашки или снятой футболкой. Падалеки просто очень эффектно прицеливается: шевелит выставленным задом, как готовящийся к прыжку кошак, высовывает язык, щурится и елозит, елозит кием между растопыренных пальцев. А ты сидишь в уголке, кусаешь край стеклянного бокала и долбишь себя «ты, мужик? Мужик, блять, или где?»

Раньше ночи после концертов были веселыми. А теперь – добраться бы до дома.

И не вспомнить, когда началось. Месяц или неделю назад? Но снова, уже уходя со сцены, среди первых рядов мерещится лицо в золотистых локонах. Острый подбородок, огромные глаза и щуплые плечи. Затем, софит мигает красным, и локоны выпрямляются, темнеют, смазывается линия скул, набухает мышцами грудная клетка. На месте блондинки длинноволосый парень в клетчатой рубахе.

Удивляться уже надоело. Блондинка чудится не впервые. И зовут ее Алона Тал.

 

Алона.

Обои давно выцвели, и голубые «анютины глазки» расплываются блеклыми пятнами. Под потолком болтается тонкая нитка паутины, ее заметили с неделю назад, но снять не доходят руки. По-хорошему этой квартире давно требуется ремонт, раньше облупившиеся батареи, рассохшиеся оконные рамы и вздыбившийся по углам линолеум счастливо не замечались, а теперь – не время. Сначала нужно решить, кто выберет новые краски – один или двое.

 

 - Алона, это надо лечить.

Оригинальная новость.

В комнате накурено – дышать нечем. На кипящей кастрюле скачет крышка, рядом с плитой разлагаются пельмени, но выбросить их в воду обоим невдомек. За окном глубокая летняя ночь, настолько ясная, что будь окна почище, можно было бы разглядеть созвездия, а так только смазанные пятна на темном бархате. Где-то девятью этажами ниже протяжно воет псина, и лучше бы приоткрытая форточка пропускала больше свежего воздуха, чем этот скулеж.

- Лечат шизофрению или психоз, - тлеет очередная сигарета, и оказывается, что только начатая пачка почти закончилась, - у меня другое.

- Алона, ты говоришь, что мысленно подглядываешь за музыкантом через туеву хучу километров, и это «другое»?! Это даже фанатизмом уже не назовешь.

Остается только пожать плечами. Последнее видение еще не отпустило, висит на краешке сознания обнаженным торсом, посторонними страхами и физическим дискомфортом.

Всякий раз проваливаешься в чужую жизнь, словно в кипящее масло – больно, хочется выскочить, но, освободившись, еще громче орешь от ожога. И кружится голова, ведь за тридцать минут пролетает перед глазами целый день в убыстренном темпе. Беседы и встречи, прочитанные статьи, замеченные лица, подсмотренные сценки. Плюс разговоры с собой и стеснение, сомнения, страсти, муки творчества, усталость, вина – полный спектр непростого, затравленного воспитанием человека.

- У Эклза мозоль на правой ноге от новых кроссовок, он недавно поссорился с братом и вчера перебрал в баре. Можешь позвонить, проверить. Телефон продиктовать?

- Ты уже и мобильник его узнала?

- Аарон… - от возмущения вдох слишком глубокий, до кашля. А муж раздраконен всерьез, его не переубедить, остается только чеканить: - Я. Его. Вижу. В убыстренном темпе. Но досконально.

- Мы поедем завтра к врачу.

- Нет. Я не поеду. Мне он не нужен.

- Тогда… - Аарон впечатывает недокуренную сигарету в край пепельницы, сжимает, пока из прорванного бока не высовываются табачные опилки. – Тогда нам лучше разойтись. Прости, я не могу.

- Я понимаю.

Сейчас бы провалиться в видение, чтоб не расплакаться. Не обернуться. Не увидеть как муж достает с антресолей лимонную спортивную сумку с надписью «Хенох», выдвигает шкафчики шифоньера и скидывает белье. Без разбора, первое, что попадется в руку. Затем, уже обувшись, вдруг возвращается в комнату за чем-то важным и забытым – документами или любимым диском. И ухает сердце – вдруг передумал? Нет.

С гулким звоном падают на полированный столик ключи. Хлопает дверь. Теперь можно спать поперек кровати, работать без режима и все решения принимать в одиночку.

Для начала можно бросить курить.

 

Дженсен. Нарко.

Оказывается, о наркомании Дженсена Эклза догадывались все, кроме Дженсена Эклза.

Квартира рок-звезды должна быть крепостью. Изолированной как остров Святой Елены и неприступной как отшельницы скита. В этой все по уму: дотошный консьерж из отставных вояк в парадной подъезда, двойные двери с вшитыми в дерево листами железа, сигнализация гирляндой во все окна. Но один хер – не спрячешься.

По коридору расхаживает агент. Босой, в выпущенной из брюк рубашке, с расстегнутым ремнем, дай ему волю – разденется. Эксгибиционизм для Миши Коллинза – извращенный способ борьбы со стрессом. Последние два часа его телефон не затыкается, но Миша умудряется отбривать пресс-стервятников со сдержанностью буддийских монахов, не оборвав ни одного полезного контакта. Никто не понимает, почему он держится за «Natureville» вместо того, чтобы расправить крылья и затащить на вершину шоу-бизнеса кого-нибудь «поприличнее».

Размеренные отговорки Коллинза за стеной нервируют гораздо меньше, чем безмолвие Падалеки. Он молчит уже третью кружку кофе, и когда она опустеет, скорее всего, поднимется, по-хозяйски прошлепает на кухню, сделает еще. Без единого слова. Потому что в раскосых глазах разборчиво написано: «я уперся».

Коллинз вырастает в дверном проеме, блядски выгибается назад, разминая поясницу:

- Дженс, зарядка от Нокии есть?

- В прикроватной тумбочке. Верхний ящик.

- На твои порно-журналы и залежи презервативов смотреть не собираюсь.

- Порно-журналы в нижнем, не ссы.

Пожарная тревога, смерть президента, ядерная война, ничто не заставит подняться с дивана, тем более – подъебы Коллинза. Понятливый Миша сваливает в спальню. Беспардонный Падалеки, шаркая шлепанцами по полу, прется на кухню.

- Джа, кончать хлебать мой кофе.

Диван стоит посреди комнаты спинкой к окну, поэтому и обеденный стол с прожженной в нескольких местах скатертью, и кухонная перегородка, и громадная спина в синей футболке как на ладони. Падалеки похеру на возмущения в свой адрес, он неторопливо высыпает остатки перемолотого кофе в кофеварку.

- Или кончай цирк, или уебывай к себе.

Падалеки подает голос, только дождавшись кофе.

- Если это не наркота… - рассуждает он над дымящейся кружкой. Держит ее так близко, что вот-вот ткнется в кипяток подбородком. И снова пристроил жопу на столешнице, хотя его сто раз просили так не делать, - … значит болезнь. Что мне думать, Дженс?

- Нахуя? Кончай думать.

- А ты кончай «кончать» и материться, как ушлепок! Не под забором вырос. Мне твой сотовый прошерстить, разворотить квартиру или накачать виски под завязку, чтобы правду вытрясти?

Он способен.

Он, наверное, единственный, кто способен понять, единственный, кому хочется объяснить, почему Дженсен, блять, Эклз посреди последнего интервью вдруг застывает, валится мордой на скатерть и в припадке пускает слюни. По закону подлости только ему будут неприятны подробности.

Чашка грохается об стол, расплескивая кофе. Падалеки срывается в коридор и с ревом «Миша, не суйся к нам пока» захлопывает дверь, подперев для надежности стулом. Будто Коллинз пойдет на абордаж.

- Я слушаю, - шипит Падалеки. Он даже не отвоевывает место на диване, плюхается рядом на пол и сверлит взглядом.

Будь что будет.

- У меня глюки, - первые слова выходят хриплыми. Машинально в пальцах появляется сигарета, пепельницу длиннорукий Джа выуживает откуда-то из-под кресла. – Уже с неделю, наверное. Иногда просто лицо мерещится в толпе, но чаще вот так отключаюсь. Это как будто смотришь кино про человека в убыстренном темпе.

- Определенный какой-то человек?

- Да. Девчонка. Зовут Алона Тал, живет где-то на юге. Художница вроде или дизайнер, не знаю точно. Зато, блять, точно знаю, что она разошлась с мужем, бросила курить и вчера сгрызла все ногти на правой руке пока сочиняла письмо для матери.

- Ты просто наблюдаешь или… чувствуешь к ней что-то?

Бинго, Падалеки! Это именно те подробности, которые тебе нехер знать.

- Люблю, - соврать проще, чем объяснить, но Джа обмана не заслуживает. – Только как-то навязано и будто не я. Не сам.

- Да ну? – ухмыляется Джа.

И хочется треснуть по этим блядским губам, чтобы не перебивали, понимая превратно. Хотя…

Эта превратность спасет обоих.

Вспоминается давняя стычка с адептами Рэйки – назойливыми всепрощающими сектантами, которые талдычили, будто «Вселенная говорит с нами», направляет к свету и благу, главное – разуть глаза и довериться. Внезапный салют, забытые ключи, заставший врасплох парад байкеров или свалившийся под ноги кирпич могут оказаться предупреждениями, что чего-то делать не надо, а чему-то наоборот стоит отдаться. Удобная теория, когда нужно зацепиться за хоть какое-нибудь оправдание. Вселенная мудра, она не позволит ошибок. Значит, ошибкой не была встреча. Дружба. Намеки и эпатажные шутки. Текила с лимоном вдоль голого торса. Покер на раздевание. Поцелуи на спор. Петтинг на слабо…

Вселенная молчала-молчала и вдруг распизделась. Будто череп вскрыла смазливой мордашкой в белых локонах. Поставила между. Намеком, что слишком далеко зашли, почти прикоснулись к тонкой наэлектризованной проволоке, перешагнуть которую можно лишь раз, в одну сторону. Вселенная всполошилась очень вовремя, потому что ночь после федерального феста была не настолько пьяной.

Игры кончились, пришло время решений.

- Это вроде воспоминаний из прошлой жизни. Я знаю ее любимые книги, цветы, цвета, запахи, мелодии, время года…

- Ясно-ясно, вы были близки.

- Да, были. Близки. И теперь я скучаю.

Все правда до последнего слова. Кроме последнего слова.

- У нее голос очень тихий. Но сила в нем чувствуется. Даже не женская какая-то. Хищная что ли? А еще пальцы тонкие…

Нервный выдох и подбородок подается вперед.

- И сама такая хрупкая, даже странно…

Наклон головы, глаз больше не видно, только глубокие борозды между бровей.

- Я помню, как лошадей ей показывал. У нас конюшня была, а моего жеребца звали Винт. Она ему так понравилась….

Блядь, Падалеки, да съебись ты уже, наконец, сколько мне еще издеваться… над обоими?

- Тебе надо с ней встретиться, - Джаред поднимается с пола плавно, словно кто-то, спохватившись, осторожно разворачивает сжатую до предела пружину.

- Совсем сбрендил?

Падалеки пожимает плечами.

- Может, после этого все закончится?

Он возвращается на кухню и, морщась, отхлебывает остывший кофе. Кажется, пустой кофейник расстраивает его сильнее разговора. Когда Падалеки злится, он сжимает зубы, когда прячет обиду – смотрит в пол, грустит – приподнимает один краешек губ, будто клоун всегда должен смеяться, а кривая линия сойдет за улыбку.

Сейчас он спокоен. Расслаблен и сосредоточен. Словно все высказанное его нихера не касается.

Прежде чем оскорбления обретают звук, из-за двери доносится смущенное, но настойчивое «Джа прав» Коллинза. Подслушивал, подонок.

 

 

Алона. Единение.

Сентябрьский дождь – погода не из приятных. Мелкий, нерешительный, монотонный. Такой умеючи пробирается одиночными каплями за воротник, и чем выше поднимешь, тем – вероятнее. Единственная прелесть такого дождя в красочности. Его капли – индивидуальности, они не сливаются друг с другом, а хрустальными бусинами рассыпаются по чугунным узорам заборчика, тускнеющим в бурый листьям, крышам припаркованных машин. И только скатываясь с пестрых куполов зонтов вытягиваются парчовыми нитями.

Пальцы стынут на рукоятке зонтика. Мелкая дрожь заставляет ежиться, но подошвы коротких сапожек вросли в тротуарную плитку, колени застыли так, что шагнуть за угол никак не выходит.

Там, с торца дома есть крошечное кафе (восемь столиков и две кабинки, одна побольше с зеркальной дверцей, одна – открытая – поменьше) с идиотским пафосным названием «Единение».

Там через десять минут встреча с Дженсеном.

За сигарету можно отдать полжизни, но не всю гордость.

Господи, да чего ж я боюсь-то?

То ли злость маскируется под отчаяние, то ли наоборот, но их неясный гибрид встряхивает. Каблуки уверенно чеканят по лужам, стеклянная распахнутая дверь приближается (можно уже прочитать режим работы). Вход. Порог. Ступор.

 

Столик напротив занят. Паническая темнота перед глазами настолько душная и плотная, что очень скоро становится все равно.

- Привет, - улыбка без злости, без обиды, открытая и искренняя, но обычно шумная Эллисон отчего-то сжимается на стуле и пытается отодвинуться от Аарона.

- Привет, - откликается добряк Сэм. Он действительно приятно удивлен встречей – до ямочек на пухлых щеках.

Надо ж было так дать маху, назначить встречу в «привычном месте», забыв, что привычки когда-то были совместными с... Мимо пробегает официантка и добивает контрольным в голову: «обе кабинки заняты». Скверно. Ни одного кафе поблизости не припомнить, а мотать человека по чужому городу стыдно и боязно.

– Алона, ты здесь как? – Сэм выдергивает из ступора. – Встречаешься с кем-то?

Сдержанный кивок в ответ, но затем предательски вырывается:

- С Дженсеном Эклзом.

Воздух накаляется моментально. Неловкость парит над столиком в судорожном глотке пива, прикушенных губах, прихваченной пальцами салфетке, нервном смешке Аарона «все еще сходишь с ума?» Только Сэм не отводит взгляда и по-прежнему добродушно улыбается, словно шутке.

- Вы все таки нашли друг друга через время и расстояние как в том фильме… с Киану Ривзом и почтовым ящиком, - он щелкает пальцами, вспоминая, - «Дом у озера»!

- Точно. А у нас ведь и правда получается что-то вроде дружбы по переписке.

Неожиданные ассоциации согревают. В фильме все закончилось хорошо. Через глупости, слезы и трагедии, но хорошо. Жизнь сложнее.

Вдруг думать о неточностях параллелей становится совершенно некогда.

Из открытой кабинки выглядывает посетитель, и притупившаяся было неловкость вспыхивает, проходится по каждому зарядом электрошока. Коллективный паралич длится долгие две секунды, пока Эклз выходит из кабинки, приближается и принимает из ледяных пальцев мокрый зонт.

- Я привык к пробкам, не рассчитал расстояние и приехал раньше, - объясняет Дженсен буднично, словно старой знакомой.

Он даже побрился перед встречей.

От близкого, осязаемого и настоящего в голове вихрями носится неуместное: «Ох, эти губки, эти глазки, эти веснушки, а-ня-ня-ня», но вслух произносится только заказ официантке – бутылку пива и упаковку фисташек. Страшно даже мельком коснуться Эклза, потому что бешенные толчки сердца прорываются наружу крупной дрожью. И только сев на диванчик, можно вдохнуть, замечая, чего не хватало в болезненных, точных видениях о Дженсене. Его запаха.

 

Дженсен. Зависимость.

Это действительно напоминает зависимость.

На собственном опыте испытать не доводилось, но, судя по описаниям в колонках психолога (бывало, попадались в поле зрения), очень похоже на абстиненцию героина и попытки заменить его метадоном. Те же яйца, только… без них.

У нее действительно светлые локоны, изящные формы и удлиненный овал лица. Только глаза светлее, будто прозрачные, без запомнившейся темноты между прожилками радужки. И ничего хищного, словно размытая копия. Оно и к лучшему.

Открытая кабинка – небольшая ниша, два дивана вдоль стенок и зажатый между ними стол. На обитых травянисто-полосатым сукном стенах копии дурных фотографий в дешевых рамках. Если бы не вульгарные клипы на плазменной панели, здесь было бы мило и даже уютно. В кармане телефон принимает вызов из соседней кабинки, передает каждое слово, хотя через хлипкую перегородку, наверное, и без того неплохо слышно. Дурацкая идея притащиться на «свидание» всей командой, абсурдная, но если Падалеки вбил что-то в лохматую голову, остается только выполнить. Микрофон мобильника на трансляции не рассчитан, из-за этого приходится сидеть близко, на одной лавочке, зато можно не смотреть в глаза друг другу.

- Друзья? – кивок в сторону притихшего столика.

Ответ честный:

- Думала, да. Оказалось – нет. А тебя, слышала, наркоманом выставили.

- Миша обещал разрулить.

- Он разрулит, - впервые улыбается Алона и, обернувшись, встречает взглядом. Напуганным и смущенным. Беглым.

- Ты видела? Серьезно?

- Нет, но у него лицо такое. Все разрулит. Не могу объяснить.

Официантка приносит заказ. Любопытство хреново сказывается на ее ловкости. Меняя пепельницу, она скосила глаза, и поднос чуть-чуть наклоняется. Высокий бокал глухо бьется о горлышко бутылки, а маленькая тарелочка с фисташками съезжает к краю, выронив пару орехов. Официантка извиняется, но не понятно за что – за орехи или излишнее внимание. Еще одна незначительная загадка вечера, отвлекающая от главной.

- Бокал унесите, - отказывается Алона и жадно глотает прямо из бутылки.

Она нервничает за двоих. Почти паникует. На запотевшей бутылке остаются следы, и Алона размазывает их вдоль ребристого горлышка большими пальцами вверх вниз. До невозможности блядский жест. Она бы еще губами так поводила.

- И что теперь делать будем? – решение принимать вместе, но, может, хоть иллюзия выбора ее немного успокоит.

- Не знаю, - ее бьет дрожь, но Алона подтягивает к локтевому сгибу рукава легкого пуловера и, сдавшись, тянется к сигаретам. – Можно?

Конечно можно, но поддевка срывается с губ и выходит слишком язвительной:

- Ты правда считала, что сможешь бросить?

Сигарета, высунувшись из пачки наполовину, прячется обратно. Алона смущается, поджимает губы, словно саданули по больному, и неожиданно возвращает шпильку:

- А ты правда считаешь, что Джареду без тебя лучше?

Блядь.

Несложно представить, как за стеной, в соседней кабинке лежащий посреди стола телефон тихим сигналом оглушает четверых. Растягивает поджатые губы в линию Коллинз, хлопает глазами Уэллинг, беззвучно, одной мимикой матерится Роззи. Только реакцию Джареда хрен предскажешь. Потому что важно знать наверняка.

- Один-один, играем дальше, - смех выходит фальшивым, кислым, как плохо сваренное пиво.

Шоу «за стеной» отклоняется от сценария. За выключение телефона обещан штраф в размере четверых недоумков, но завалят ли они «похерить интим» после услышанного?

Алона впервые глядит в упор, уже не дрожит, к сигаретам не тянется, только пальцы машинально очищают фисташки, сортируя зерна и скорлупу по тарелкам.

Она что, блядь, ответа ждет?

- Дженсен, возможно… надеюсь, мы больше не встретимся. Ни в реальности, ни в… видениях, или как это назвать-то? И… кто-то же должен тебе сказать. У Джареда к тебе настоящее, неужели не видишь? Это не пройдет. Не обязательно ведь афишировать отношения, только прекрати его игнорировать. Оба ведь маетесь…

Логичнее попросить ее замолчать, заставить ее замолчать, заткнуть ей рот, сбросить звонок, сломать телефон, выскочить из кафе, начать во все горло подпевать вертихвосткам с панели (плазменной), скандировать лозунги футболистов и либералов или, вскочив на стол, декламировать Шекспира. Совершенно нелогично достать из внутреннего кармана пиджака ручку и нацарапать на салфетке: «Я знаю. Джаред со всеми в соседней кабинке. Не выдавай». А затем выложить рядом с ней на стол севший наполовину телефон.

Алона ни на секунду не прерывает вдохновенной тирады, переворачивает салфетку и царапает: «Упс». Спустя пару фраз, она сводит монолог через «мы вряд ли встретимся» к «скоро все закончится, каждый вернется в свою жизнь», достает из сумки потрепанный блокнот с погрызенными краями картона и дописывает: «Хотя, Дженс, все в курсе».

«Я в курсе, что все в курсе»

«Тогда зачем отклоняешься от курса?»

«Херовый с меня рулевой»

«Так, может, я тебе являюсь, чтоб указать истинный север? »

«Стрелка не доросла»

«У девочек не бывает стрелок, Дженсен»

«А у мальчиков в компасе правды нет, знаешь ведь»

«Аха, магнитных полюсов слишком много, стрелки разбегаются, да?»

Интим переписки забавляет. Сохранять трагичность тона в разговоре становится все труднее. Алона старается свести диалог к минимуму, у нее работать на два фронта получается лучше. Однако на последней фразе, передав ручку, она прячет лицо в ладонях и тихо, сдавленно смеется.

- Дженсен, ты только представь… - начинает Алона, просмеявшись, отнимает ладони от лица и вскрикивает: – Ой, мамочки!

В проеме кабинки блестит от светильника лысина Розембаума.

- Ну какое же свинство, господа, - укоряет Роззи, цокает языком. – Мы, как честные матроны, все салфетки на платки извели от разыгравшейся мелодрамы, а они стебутся. И не стыдно?

Не перед тобой, придурок.

- Народ, айда сюда, - орет он на все кафе. – Нас развели.

- Здесь места мало, - слабый аргумент для остановки миграции, но попытаться-то стоило.

- Я подвинусь, - предает Алона и сползает до края скамьи, вжимается в стену, освобождая место. Посылает взглядом сигналы, которые расшифровать либо не выходит, либо неприятно.

На свободную скамейку сначала пропускают Уэллинга. Том лыбится, растягивая губы-сосиски от уха до уха. Розембаум плюхается следом, пытается забраться Тому на колени, но Уэеллинг отбивается. Успешно. При всей его флегматичности, габариты решают. Коллинз представляется скороговоркой, успевает отвесить комплимент Алоне, кафе, городу и обещает сделать его столицей, когда поработит мир. Он откровенно пялится на Алону и тянет для пожатия руку, устраивая задницу рядом с Розембаумом, но появляется Джаред.

- Че через стол-то тянешься? – укоряет Джа и, схватив Коллинза за шиворот, стаскивает со скамьи. – Дай я сюда сяду.

Не рядом, напротив. Не касаясь друг друга, зато можно смотреть в глаза.

Вот только Джаред смотрит в глаза Алоны. Вырывает ее внимание у Коллинза без единого слова. Похоже, им для разговора блокнот ни к чему.

У Вселенной мерзкий голос. Почти скрип пенопласта по стеклу, отдает в позвоночник и остается послезвучием. Снова почти признание сводится к розыгрышу. Разобраться бы раз и навсегда. Но как? Показать переписку, объяснив на какой ноте закончилась откровенность? Выволочь из кафе под вновь разлившийся дождь? Отстучать смс «Джа, ты ведь слышал о чем мы говорили. Все как есть, чувак. Потом обсудим?», не решившись на торопливо-сопливое «Давай пошлем все на хуй и будем вместе».

В ответ получить «Да не грейся. Устаканится».

Пивом устаканивать долго, и Падалеки переходит на виски.

Падалеки требует танцев, подбивает тусовку на клуб и запрещает Алоне платить за себя.

А Дженсен Эклз наконец-то перестает врать себе и признается, что, даже переходя на метадон, все равно придется переламываться.

 

Алона. Атлантик.

Заполучить мягкую зону в «Атлантике» пятничным вечером не реальнее, чем купить билет на шоу «30 seconds to Mars» за минуту до начала. Диско восьмидесятых вибрирует из динамиков, пускает волны по танцующей массе тел. Майкл выворачивает карманы (сигареты, зажигалка, пачка «Wrigley») на высокий круглый столик у бортика, подкрепляя аргументом «я сидеть один хрен не собираюсь».

Столики расположены дугой, отсюда видно весь танцпол и обтянутую розовым сукном сцену, стилизованную под фривольный пароходик. За спиной, через узкую дорожку прохода – бар с разноцветными бутылками на зеркальных полках и стульями в виде облаков на ножках. Дым в «Атлантике» пускают из трубы «пароходика» под потолком, чтобы серые клубы притупили резкие всполохи неоновых огней во время медленных танцев.

В возрастной категории мужчин и женщин «Natureville» единственные из золотой середины.

Коллинз уже пританцовывает, бросает на стол темные очки – прятаться здесь не от кого, сует в карман Тома наличные:

- Мне пива возьми. Ах, ты ж молодость моя бурная! «She is C crazy, crazy! She is O oh,oh, oh»

- Э-э-э нееее, - возмущается Майкл. На нем уже нет пиджака – только шизофреничная майка с черно-белыми квадратами.

Уэллинг позволяет отобрать у себя деньги и недолго излучает деревенское добродушие.

- К свободе, дикая мустанга! - вопит Розембаум, запрыгивая на него сзади. Шлепая по заднице подхваченным со стола рекламным проспектом, погоняет Уэллинга, пока Коллинз за легкий шарф тянет «мустангу» на танцпол.

За ними невозможно наблюдать без улыбки, их невозможно воспринимать серьезно. Как сны о полетах или недавние видения. А если фантазии Кастанеды обретают форму и запах, может не стоит задумываться о мескалине и просто посмотреть на ладони, пока они перед глазами?

Джаред, перемахнув через бортик, машет с танцпола. Зареклась анализировать? Прыгай в руки, этот не уронит.

Если во всем виноват какой-то наркотик, можно квартиру продать за новую дозу.

 

В музыке переизбыток афродизиака, в крови переизбыток адреналина. Парни веселятся от души, отрываются, как в последний раз перед Армагеддоном. Уже потерян где-то ремень Майкла, прожжена пеплом рубашка Тома, разбит стакан для коктейля и ноют икры, но диско гремит со всех сторон и пол вибрирует в такт. Пустует занятый столик.

Наконец, впервые за час ди-джей обрывает ритм.

Под неестественный для романтик-паузы гогот Майкл оттаскивает Коллинза от Падалеки, разошедшийся Уэллинг с пол-оборота цепляет первую попавшуюся девчонку. И теплые руки за талию притягивают к сильному телу.

- Потанцуем? – смеется в ухо Эклз, хотя уже ведет, то прижимая, то отстраняясь в самый неподходящий момент. – Это ты раньше видела?

- Нет, - севшим голосом.

- А я видел. Только у тебя совсем не получалось.

Для него воспоминания приятны. Глаза лучатся не только морщинками – светом, теплом, покоем. Он весь – свет, тепло и покой, загнанные в упругие мышцы, запертые низким голосом, завуалированные эпатажными строками песен.

Шаг, разворот и наклон. В глазах темно от прилившей к вискам крови и тонкой струйки воздуха-выдоха по груди. О да, теперь вспомнилось. Мягкие губы, ладони на пояснице, пальцы на шее и жгучее, странное, чуждое внизу живота, но все же похожее на…

 

Оттянутым жгутом музыка рвется и хлещет забойным аккордом по разомлевшему телу. Сбоку наваливается брошенный Коллинзом Майкл. Розембаум обнажен по пояс, его майка висит на плече покрасневшего Тома, а Коллинз хохочет до слез, будто танцует брейк-данс.

- Миша, забери свою сучку, - отмахивается Эклз, выпускает руку из своей.

На секунду оставили без присмотра, позволили отдышаться, оглядеться. Заметить, что столик занят. Впервые за вечер. Дженсен так увлечен шутовской борьбой с Майклом (и как их еще не поперли из клуба?), что позволяет ускользнуть из круга. Зато замечает Миша, хватает за руку аккуратно, но требовательно.

- Сбежать решила?

- Нет, - искренне опешив, - Немножко устала от танцев, посижу, отдохну чуть-чуть. Пива хлебну, а то в горле пересохло.

- Понимаю, понимаю, - кивает Коллинз. Улыбка у него открытая, как у ребенка, и глаза чистые даже под шафе. - Ну, смотри, я слежу за тобой!

Мягкими пружинистыми шагами Миша скользит в толпе и вспотевшая, немного сутулая спина быстро теряется из виду.

«Такой смешной, - думается, поднимаясь по ступенькам с танцпола. – Вроде знакомы всего-ничего, а будто целую жизнь».

У барной стойки свое живое представление. Курносый бармен с выбеленными волосами и звенящими фенечками на запястьях жонглирует шейкером. Булькают в миксе ликеры, шуршат льдинки, девушки с глубокими декольте охают и хлопают одними пальчиками. Зрелище интересное, но приходится настойчиво просить пива, пока столик не опустел вновь.

 

Успела.

Нелепая в пивной кружке коктейльная трубочка мотыляется от стенки к стенке, воздушные пузырьки взбивают пену. За изящным в минимализме столиком Джаред с его габаритами и сжатыми кулаками смотрится диким хищником, уже потревоженным, но еще не обозлившимся.

 

Больно смотреть.

- Любишь пену? Могу своей поделиться, - старалась произнести мягко, но Джаред от неожиданности вскидывается, и несвойственное ему выражение смирённого отчаяния смывается с глаз слишком медленно, чтобы не заметить.

- Наскакалась? – Падалеки двигает одноногий стул ближе к бортику, он старается вжаться в хромированные перила, занимать как можно меньше места, чтобы «между» – осталось больше. – Вот первобытная музыка. Скачешь, скачешь, скачешь. А еще на рок бочку катят. Вот диско точно мозги отключает. Вон на того глянь. Сейчас на сцену завалится ведь!

Джаред тараторит и старается задержать взгляд на собеседнике, но тот компасной стрелкой тянется к танцполу, заставляя оправдываться. Его можно понять. Оттого так немеет язык, и нужные слова прячутся вглубь лексикона.

- Джаред, ты извини, что вот так вмешалась.

- Да не парься, - тускнеет Падалеки. И вдруг ломается с хрустом суставов в кулаке. – Так даже лучше. Ему ведь всегда самому решать надо, а спросить – нееет, зачем? Джа ведь клоун, Джа не может говорить серьезно. Даже когда Джа орет в морду, Джа все равно шутит и непременно надо поржать! Все ржут. Ну и ладно. Ты только это… пообещай, что сделаешь его счастливым. Он ведь…

- Джаред! С чего ты взял?

- Потому что это Дженсен, блять, Эклз! Он женщин выбирает либо по раздвигу ног, либо по давнему знакомству, ему в человеке разбираться ломы. Только без обид, ладно? Вот увидишь, он тебе сразу после секса заявит «поехали со мной». Вы ж теперь друг друга всю жизнь знаете, это так удобно.

- Да брось ты.

А если да? А если скажет? За что держаться в этом городе? И в этой жизни…

За отвернувшихся друзей, заказанные иллюстрации, скидку в обувном и кредит на стиральную машину.

За независимость, гордость, здравый смысл и гарантированную тихую взрослость. За одиночество, которое пока не пыталась сломать.

Если откинуться в кресле и приглядеться к ритмичной толпе, взгляд без труда выхватывает коротко стриженный затылок, рельефные контуры плеч, широкие запястья поднятых рук. Дженсен носит часы, и это старомодно до умиления.

У него много дурацких привычек: стряхивать пепел мимо пепельницы, долбить один аккорд в задумчивости, после душа оставлять трусы на сливном бачке или складировать за монитором домашнего десктопа грязные тарелки. Эти мелочи раздраконят кого угодно, но они не замечаются на фоне трогательной манеры с утра шлепать по холодному полу босиком, поджимая пальцы, педантичного раскладывания чистой одежды по полкам или ежевечернего обзвона родных, чтобы пожелать спокойной ночи.

А еще по утрам, прежде чем открыть глаза, он садится на кровати и несколько минут пытается проснуться. Его некому будить по-другому.

 

- Эл, ты чего? – Джаред тычет в плечо пальцем. Склонив на бок голову, он похож на одну из тех рыжих собак, чье фото продают с фоторамками.

- Ничего. Ты как меня назвал?

- Эл. Это Миша вечно сокращает: Джа, Дженс, Эл... Алона слишком длинно.

- Наверное. Знаешь, Джа, если я и поеду, то чтобы вас прикрывать. Шутки шутками, но если вы признаетесь, фанатов поубавится.

От резкого выдоха в трубочку пузырьки получаются крупными, и пена резво выползает за края кружки. У Джареда испачканы пальцы, но он не тянется за салфеткой, смотрит на ежик зубочисток, не отрываясь.

Он настолько болен любовью, что похож на одержимого. И совершенно точно нежнее него Дженсена никто не разбудит.

- Не смешно, - бурчит он. И злится на себя за несдержанность.

- Я не шучу. Я просто хочу… я настолько его знаю, что не важно, с кем он спит, где живет, лишь бы за ним присматривали. Вот, правильное слово. Я хочу за ним присматривать. И, конечно, надеюсь, что он будет благодарен.

- Ты чокнутая.

- А ты нет? Джа, ему просто страшно. Я про ваши отношения. Он дохрена чего боится. Родителей, прессы, ярлыков. Его от слова «гей» выворачивает. И если бы не свидетели, он давно с тобой съехался бы. Но на это косо посмотрят.

- Да, Дженни у нас душа ранимая. И что ты предлагаешь? Купить домик на побережье, обнести забором повыше и жить втроем? Мама, папа, я – дружная семья.

- А ты бы согласился?

- Хм, - Падалеки откидывается на спинку кресла. – Две спальни на разных этажах и в каждой у Дженни по пижамке. Где захочет, там и ночует?

- Учти, я его буду заманивать шоколадками.

- Шоколадки не прокатят. Только пицца.

- Кружевное белье.

- Нахрен белье, - Джаред задирает майку по самый подбородок, - когда есть такое тело.

- Встроенный бар.

- А я разрешу курить в постели!

- Джа, он свалит от нас в гостиную, на диванчик. Поэтому в гостиной не будет диванчиков!

- Точняк, Эл, – хохочет Джаред, складывается пополам на неудобном стуле и утыкается лицом в коленки. – Бедный Дженни-конопатая тумбочка.

На секунду Падалеки становится серьезным и поднимает голову.

- А если развод, как делить имущество будем?

- Чур, мне нижняя половина. А что? Ты хоть раз видел резиновых мужиков из верхней части?

- Нет!

В нарисованную картину легко и хочется верить. Перед глазами уже плывут зимние вечера у телевизора, Дженсен, расчищающий подъезд от снега, Джаред, вышагивающий за газонокосилкой, совместный ремонт машины с руганью до хрипоты и спрятанное в подвале от любопытных глаз полотно, на котором застуканные в кровати влюбленные вырывают друг у друга одеяло.

На написание такой картины уйдет много времени, ведь натурщики позировать без поддевок, глумления друг над другом и чехорды не смогут. Такова их любовь.

 

Дженсен. Не Голливуд.

Весьма необычное пробуждение для Дженсена Эклза. После клубной-то ночи.

В номере относительный порядок, мебель на местах и пустая тара под ногами не валяется. Ни женщины на гостиничной кровати, ни пьяного вдрызг, храпящего с переливами Падалеки, ни похмелья. Последнее настораживает и очень смахивает на чертовщину, если вспомнить пиво, виски, мартини и, кажется, коктейль «Голубая лагуна»… Розембаум, лысый подонок, достебешься.

Сквозь жалюзи ножами вспарывает комнату солнце. На дисплее мобильника воскресенье, полдень и одно новое сообщение.

«Дженс, записка под подушкой, чтобы другие не прочитали».

Ого. Значит, память не подводит.

Под подушкой, действительно, лежат три блокнотных листа, на подушке – два длинных золотистых волоса, но они оставлены не нарочно.

 

«Привет, Дженсен.

Я, похоже, вчера в такси намертво вырубилась. Спасибо, что не бросили у подъезда, впредь буду называть адрес с номером квартиры.

Дженс, мне так много сказать тебе хотелось, а теперь даже не знаю – стоит ли. Вы, ребята, меня встряхнули. Вы мне жизнь на изнанку вывернули. Один мартини с грейпфрутом чего стоит .

Дженс, я теперь на каждом углу буду орать, что Падалеки – прелесть, и тебе – в первую очередь. Раньше смотрела на тебя и плакать хотелось, что не мой. А теперь, зная Джареда, даже самой не нужно, только осчастливьте уже друг друга по самые… ну ты понял. Обязательно – друг друга. Вот пообещай! Я проверю! Если в Интернете не появится ни одной фотографии с вашими довольными мордами, Эклз, я ведь достану тебя из-под земли и надеру задницу хотя бы на ментальном уровне.

Наверное, ваши фанатки сочли бы меня кретинкой.

Передай Джареду, что идея с домом меня вдохновила (он поймет). Обязательно нарисую что-нибудь подобное и пришлю ему на новоселье. Или передам, если приедете к нам с концертом. Или если Миша сделает наш город столицей мира, с него станется .

Надеюсь, ты не злишься, что я сбежала. Оставаться было незачем, правда. Почему мы друг друга видели, так и останется загадкой. Если честно, я думала, что произойдет что-то в духе старого сериала про разлученных близнецов, который в детстве по кабельному показывали. Там у мальчика и девочки медальоны были – разделенные Инь и Ян, когда дети встретились, половинки соединились, и бабахнул гром, молния, ветер, не помню, что было дальше, но думала, с нами что-то подобное случится. Не вышло Голливуда. Оно и к лучшему. Дальше жить проще.

Ладно, Дженс, закругляюсь. Такими темпами я могу весь блокнот тебе на письмо извести, и эти-то листы нумеровать придется, а то устрою тебе нелинейную Павичщину на похмельную голову.

Дженсен, черт возьми, Эклз. Я ж теперь люблю тебя. И Джареда люблю не меньше. Только вы любите друг друга, пожалуйста.

Целую, твоя Эл.

P.S. И передай Розембауму, что за «кус-кус» он еще ответит. Да-да, я не настолько была пьяная, чтобы не вспомнить. А жаль».

 

Чернильные строчки обрываются на середине страницы, но ощущения недосказанности нет. Нет вязкого, словно пережженный сахар, послевкусия романтики, нет тяжести пафоса или чувства вины. Словно встречался со школьным другом, все еще близким, но необратимо изменившимся. И отпустил его в обмен на ту же любезность. Его слова (Алона девушка, но все-таки – «его», друга) забились мелким камнем в кроссовок, хочешь – не хочешь, а придется обратить внимание, сесть, чтобы вытряхнуть, иначе всю дорогу будет мешаться и может аукнуться болючей мозолью.

Да, Голливуда не вышло, обошлось без фейерверков и гроз, но это лишь видимость. Радужный салют бьется о стенки грудной клетки, и нет препятствий порыву выйти из номера, как есть – в трусах и одном носке (второй ночью слез и затерялся среди складок покрывала), завалиться в соседнюю дверь и поговорить по-мужски, то есть начистоту. А если начнет отмазываться по-мужски же дать в рожу. Для профилактики. И вообще.

Но Джаред ведь не начнет?

Из коридора доносятся бодрые голоса. Кто-то нетерпеливо стучит по двери, расшатывая хлипкий пластик. Свернутые блокнотные листы никак не умещаются в задний карман натянутых в спешке джинсов. Носок невозможно найти, ошметки сигарет ровным слоем рассыпаны возле кровати, и опустошенная пачка-предательница валяется в стороне, как ни в чем не бывало. Все-таки странно, что нет похмелья.

- Че за херня, Эклз? – Розембаум вваливается в номер. Недовольный, помятый и громкий, как зафонивший микрофон. – Я непростительно жив. Мы пили вчера или как? Хватай Эл, поехали догоняться. Буги-вуги, продолжение банкета.

- Она уехала.

- Сейчас вернем, – обещает Джаред, достает мобильник и прокручивает адресную книгу.

Он уже при параде, разве что не выбрит. И разительно изменился за ночь, выглядит иначе даже в линялой сиреневой футболке и старых, заношенных до небутафорских дыр джинсах, из-под которых торчит резинка боксеров. Падалеки не похож на себя. Он спокоен. Умиротворен. На лице выражение достигшего просветления тибетского монаха, которое делает его старше. В мельком брошенном взгляде – обещание чего-то хорошего… Уюта что ли?

Что Алона вчера с ним вытворила?

- Не отвечает, - Джа нервно передергивает плечами. И когда на прикроватной тумбочке звонит телефон, преждевременно радуется: - А вот и она, наверное.

Нет. На группе «Друзья» стоит мелодия повеселее.

Номер не определен и, стоило принять вызов, звонок срывается. Тут же приходит сообщение. Пока грузится мультимедийный файл, игра «угадай содержание» приводит минимум тройку доводов за его удаление: вирус, спам, бесчинство пробивной фанбазы. И первый же кадр перечеркивает варианты красной сплошной вдоль острого подбородка.

- Здравствуй, Дженсен, - оживает динамик блеклым голосом, и раскосые глаза незнакомца, появившись, занимают почти весь экран. На сухое приветствие слетаются друзья, выстраиваются за спиной, заглядывая через плечо. – Нам не удалось договориться с… Алоной. Поэтому тебе лучше приехать. Адрес придет следующим сообщением. Никаких властей, никакого обмана.

Камера дергается, фокусируется на кровоточащем девичьем лице. Не разобрать ни позы, ни обстановки, ни лиц, хотя отчетливо слышны еще два голоса. Доносится «давай», огромный кулак врезается в нижнюю челюсть, брызгая в объектив кровью, с хрустом дробит кости. И замирает финальным кадром.

Все замирает.

- Это что вообще было? – лопочет Розембаум, отступая на шаг. – Это кто такие вообще? Они ее бьют что ли?

- Роззи, заткнись, – Падалеки цедит слова сквозь сжатые челюсти. Это не злость, это холодное бешенство. Отобрав мобильник, он читает новое сообщение. – Надо звонить в полицию.

- Нельзя, - останавливает Коллинз, хватает Розембаума и Джареда за руки. – Мы с Дженсом поедем туда, а вы ждите в гостинице. И никакой полиции.

Журналисты рассказывают, если долго смотреть в глаза Коллинза можно впасть в транс. Эдакое футурамовское «все любят гипножабу». Блядская конструкция – мозг, когда нужно расслабиться, наплывает философия, когда время думать о важном, лезет всякая чушь.

Пять минут на сборы. Джаред мельтешит по комнате и в сотый раз повторяет: «Я поеду с вами». «Миша сказал – нельзя» остужает его всего на секунду. В сумке нашлись новые носки, в номер придется попросить новый фен.

- Пусть ключи у тебя будут.

Падалеки согласно кивает, сжимает в огромной ладони брелок с номером.

- Осторожнее там.

- Конечно.

Джареду мало короткого слова. Он импульсивный, отчаянный… сильный. И неосторожный удар затылком об дверь – херня для такого поцелуя.

 

Алона. Еще есть время.

Тихо. Вокруг, должно быть, тихо. Это в голове рев турбин нарастает и нарастает.

Боли нет, только слабость. Тошнота. И пурпурная рябь перед глазами.

- Эл, пока он не приехал, еще есть время, - уговаривает вкрадчивый голос. На хозяине белые брюки и роскошные туфли, выше – не видно. – Помнишь, кто я?

- Нет. - Отплеваться от зубного крошева и крови из прокушенных щек.

- Мне придется его убить.

Из последних сил с клекотом:

- Иди в жопу, маньяк.

- Эл, ну что ты за человек?

Холодно. Вокруг, должно быть, холодно. Это в груди распаляется и распаляется гнев. Сквозь страх.

 

Дженсен. С возвращением.

Такси везет слишком медленно. Позади центральные пробки, на спидометре колебания возле отметки «восемьдесят», а все равно – медленно. Ночью зарядил короткий, но сильный ливень со шквальным ветром, и теперь вдоль дорог окраины течет грязевая сель, несет по пологому склону сорванные ветки. Впереди монолитом бетонный забор высотой метра в три. Сразу видно, что складской Стоунхендж далек от города и давно заброшен, на линялых боках ни граффити, ни объявлений, ни классического «хуй». Объезжая забор по периметру, машина скачет на ухабах и тихий, злобный мат таксиста обрывается только у запертых железных ворот с болтающейся на одной петле, проржавевшей калиткой.

- Без сдачи, ждать не надо, - Коллинз сует водиле слишком много за поездку в один конец. Тот мычит благодарности и резво срывается с места. Пока не передумали, что ли?

- А как назад?

Миша хватает за локоть. Невозмутимый, но слишком сосредоточенный.

- Назад своим ходом. Пошли, Дженс, времени мало.

Он первым перешагивает низкий порожек калитки. Внутри – никого. Небольшие, похожие на гаражи коробки складов жмутся друг к другу, почти все ворота запечатаны, но кое-где замки сорваны и, возможно, погребены в грязевой жиже.

Коллинз уверенно, почти бегом несется к одному из открытых складов, тянет за собой. И внезапно прошибает страх. Не за себя, не перед «злобными дядьками» из видео-послания (еще чего!), а от безрассудства, почти абсурда.

Какого хрена поперлись вдвоем через чужой город без оружия, прикрытия и плана? Что за кларкокентовщина нахер?

- Блядь, Миша…

- Уже пришли, - виновато вздыхает Коллинз и, развернув за локоть, одним толчком впихивает внутрь склада.

 

Удар поперек груди сбивает дыхание. Невидимая сетка стягивает вдоль тела, заводит руки за спину и опутывает жестко, словно проволока, от лопаток по щиколотки. От пресса на плечи подгибаются колени, прямо в лужу, с грязными брызгами.

- Извини, - произносит Коллинз. Он и пальцем не повел, но что-то незримое с размаху лупит по ребрам, лодыжкам, почкам, разбивает губу в кровь.

Епт твою мать, Миша, что за?.. Нахрена тебе-то так извращаться?

- Ему будет еще больнее, - доносится слева. Зализанный ублюдок в неестественно белом костюме стоит посреди мокрого, заваленного хламом склада, и на нем нет ни пятнышка, будто грязь не пристает к одежде, как совесть – к циничной роже.

- За что? – хнычут в глубине склада.

И, кажется, кровь вот-вот хлынет из ушей.

Алона со связанными за спиной руками болтается, подвешенная на локтях пары амбалов, словно между колоннами. Лицо разбито, но, это следы перформанса на камеру, ее больше не били. Пока.

- Только тронь ее, сука!

Пижонистое отродье разворачивается на каблуках и пялится, склонив голову. Так внимательно обезьянок в зоопарке рассматривают.

- Эл боль причинять бесполезно, а вот тебе…

Резкий пасс, и в его ладони короткий кинжал. То ли из рукава выскользнул, то ли вырос на месте – хрен разберешь.

- Может, не стоит? – морщится Коллинз.

- Остальное мы уже испробовали, - сожалеет пижон почти искренне. В два шага он оказывается рядом. Лезвие с тонкими зазубринами скользит по горлу, прижимается плашмя, дав почувствовать борозду кровостока. - Эл, ты позволишь его убить?

Хоть задергайся, не вскочить на ноги, не пошевелить даже пальцем.

- Что… вам… нужно? – стонет Алона, приподняв голову. Волосы спутались на лбу, залепили щеки, испуганные глаза блестят сверчками в паучьей сети.

- Ты не сможешь помешать, - с грустью чеканит пижон. И замахивается.

- Нет! – дребезжит вопль.

И удара нет. Нож замирает у грудной клетки.

Алона вздрагивает. Рвет веревки на запястьях.

Живые колонны, державшие ее на весу, расступаются, освобождая пространство. Кипит лужа под ее коленями. Звеня и подпрыгивая, откатываются бетонные крошки. Алона дрожит и расслаивается. Стеклянными масками отстают бесчисленные пласты и тают у самого пола. Первый, второй, третий… Не сосчитать, слишком много. Со стоном она выгибается воинственной кошкой, и между лопаток сверкают наросты. Сквозь кожу, с кровью и треском вспоротой плоти рвутся крылья. Два, четыре. Симметричными парами. С длинными и тонкими, будто клинки, перьями.

- Здравствуй, Элонил, - гремит над ухом. – С возвращением.

Убейте, пожалуйста, чтобы не вспоминать, почему незнакомцы опускаются на одно колено и, склонив головы, скрещивают на груди руки.

 

Алона. Братья.

Господи, больно.

Не вдоль спины, раны уже затянулись. Напротив, в глазах Джен… Джейсона. Так его звали в прошлой жизни. Но новое имя приятнее. Нежнее. Да и привычнее, как-никак треть земного века прошла. Током зудит соблазн избавить человека от боли, но скопившуюся силу применять опасно – можно навредить, перестараться.

Обрушить бы ее на преклонивших колени братьев за варварские методы.

- Здравствуй, Скариил, - истинный голос прорывается слишком громко, обезумевшее эхо катится по пустым стенам. – Ты пересек границу дозволенного.

От младшего брата веет тревогой. Не за себя. Не перед старшим. Его союзники встревожены еще сильнее, хотя каждый – отличный воин, чуждый дарованным человечеству эмоциям.

- Мы пытались иначе, - Скариил поднимается с мокрого пола. Костюм безупречно бел и чист, отчего стены склада темней, ущербней.

Рядом, сбросив пиджак, расправляет мягкие белесые крылья Мисхарил, открывает истинную сущность. Синие глаза наливаются свинцом:

– Твои щиты были крепки. И человек, когда-то вверенный тебе – последний, отчаянный шаг. Я верил, ты не допустишь его гибели.

Конечно. Даже мысль – яд.

- Какую войну развязали Небеса, если поднимают сброшенных херувимов?

От Скариила хлещет жар. Голодное пламя-знамя открытых битв. Здесь ни при чем хитросплетения небесной иерархии, интриги, дипломатия и договоры. Воители обнажают оружие. Воспоминания о кровавых бойнях хлещут сознание до багровых всполохов.

Распахнутые настежь Врата. Обращенные вспять молнии. Разорванный на вселенные Рай. И вопли душ. И серебристая кровь ангелов, застывающая на горных самоцветах.

- Я не стану драться за слепую веру, - теперь эти слова, когда-то разделившие существование на до и после, произнести гораздо проще. – Меня за это и низвергли, если помнишь. Это ты всегда бросался вперед, не разглядев сердцевины…

Скариил обрывает ностальгию стальным тоном не подшефного – брата:

- Эл, Люцифер убит.

Дрожат бетонные своды. Сыпется ржа с изношенных труб. Грохочут, падая, стальные балки, жестяные бочки. В дыры прохудившейся крыши вылетают древесные щепки. Так теперь выглядит скорбь. Это не удар, не демонстрация мощи разгромом. Но явь рвется с треском не выдержавшего ноши брезента. Нужно усмирить волну, успокоиться. Получается не сразу – слишком долго пробыл на Земле, слишком сросся с человеческой сущностью.

А людей наказали эмоциями.

- Кто?

Мисхарил совсем по-человечески разводит руками, втягивает голову в плечи.

- Мы не знаем. Но обязательно найдем. Обещаю.

- Не надо. Обещай другое.

Взгляд на взгляд – коса на камень. В Мисхариле людского почти не осталось, только абрис губ и глаза, которые никогда не принадлежали человеку. Которые всегда все понимали.

- Я останусь, - зачем-то подтверждает он вслух.

Теперь можно уходить.

 

 

Дженсен. Экс-Безразличный.

За полтора века в памяти назначают сильные барбитураты внутривенно?

Вся надежда на них, когда время собирает уродливый паззл из эпох, рас, подгоняемых под реальность фантазий и реальности на грани шизофрении. Причем, делает это методом обезумевшей суки с молотком. Чужие лица оказываются знакомыми, а собственное имя – чужим. И все бы можно пережить, только Дженсену Эклзу охренеть как больно физически, а Джейсон Криг вот-вот завоет от отчаяния. Кто из них настоящий – не разобрать.

Прошлое Джейсона вытягивается из подсознания медленно, но отчетливо. Первый сын Алистера Крига, посвященного в свободные адепты розенкрейцеров на закате Британо-Российской «Большой игры». Обычный человек, наказанный Небом за отца и проклятый отцом за презрение к Братству. Хотя, презрение – слишком громкое слово. Наблюдать за обрядившимися в рясы политиками было, скорее, забавно. Они так самоотверженно искали доказательства, но не учли маленькой детали – Небеса слишком мудры, чтобы доверять чудеса фанатикам. Они выбирают безразличных. Таких, которые примут чудеса за факт, впитают знание без искажений домыслами «самостоятельных исследований» и не станут использовать в личных целях. Разве что влюбятся по неосторожности до одури.

Таких, каким был Джейсон, мать его, Криг.

 

Скариил пощадил, разыграл спектакль с реквизитом и спецэффектами на зрителя, ибо небрежным пассом этот один из семи снизошедших тогда ангелов может рвать позвоночник, словно стебель одуванчика. Второй – Мисхарил (Коллинз, сука, благодетельный стервятник) собирает умершие души, выжигает их из тел-марионеток и развлекается, отстояв поминальную службу по атеисту, вместе с растерянным духом. Пара гигантов спустились, возможно, позже, либо сменили облик до неузнаваемости.

А еще, в темноте, как ни щурься близорукими глазами, не видно, но отчетливо помнится, что у херувима Элонила красные глаза демона.

 

Эл и Мисхарил зависли друг против друга. Будто прощаются. Блять, они точно прощаются!

- Он должен уйти. – Объяснения от Скариила жест невиданной щедрости. – Извини, я забыл. Можешь встать.

Встать? Упасть на задницу, вытянув ноги. «Благодетель» не додумался избавить от боли, а просить, значит остаться должным. У ангелов всегда так, причем в одностороннем порядке.

- Я понимаю. Люцифер вам вроде брат. Хоть и из другого лагеря. За убийцей, поди, и Ад, и Небеса гоняются? Против такой силы…

- Нет. Элонил должен занять его место.

Конечно. Напротив, посредине грязной, захламленной бетонной коробки безмолвно разговаривает с братом хрупкое создание, девочка со светлыми локонами в испачканной, разорванной одежде. Но если взглянуть шире, совместить с четырьмя огромными, стальными крыльями, иллюзия рассеивается.

Даже не ангел – херувим. Свободный. Искушенный. Сильный. Павший, пусть гораздо позже собрата, но способный заменить на посту обвинителя. Его не заставят вернуться, для усмирения Элонила потребуется такая мощь, какую попросту не захотят использовать. Но он достаточно свободен, чтобы считать долг своим выбором.

- Скариил, - в тишине при складской акустике вышло слишком громко, лучше скатиться до шепота. – Заменить – это навсегда?

- Конечно.

Оказывается, в голове запросто умещаются полтора века. Но до вечности ее хер растянешь, даже чтобы просто представить. Стоит всего намекнуть, как упертая память фильмоскопом прокручивает прошлое, которое теперь – будто не твое, не о тебе, со стороны, и тормозит на особо детальной картинке, живой, незапыленной даже полуторавековой давностью.

 

Херувим, гаубица небесного воинства ждет разрешения от человека. Он сидит на спинке викторианского кресла, цепляясь пальцами ступней за округлую верхушку и не теряя равновесия, как попугай девчонки из соседнего имения – на жердочке в узорчатой клетке. Но сходство не комическое, потому что в комнате слишком много позолоты в настенных барельефах, отделке старинной мебели и рамах картин. Золотая клетка для ангела – эта комната. И задача направлять человека – клетка. И привязанность к человеку.

А еще в комнате темно, словно клетку укрыли накидкой.

- Я стану для тебя кем угодно, – у херувима мощный голос, потому он почти шепчет. Монотонно констатирует факт. – Мужчиной, женщиной, любовником, другом, наставником, тенью, хранителем, только верь в меня и не унижай ролью прислуги.

Джейсон вскакивает, готовый возмутиться. Элонил опускается наземь с кресла и замирает живой иконой напротив. Молчаливый, с выжидательным взглядом исподлобья.

Херувим в прислуге? Разве можно подумать, представить кощунство чудовищней? Хотя им, крылатым истуканам не даны робость, нежность, сомнения, Элонил доказал, что иной.

«Не унижай» - проблеск гордости? Значит, стоит попробовать вытрясти остальные эмоции из воинственной фарфоровой оболочки. Нужно только позволить.

И Джейсон первым шагает навстречу. Целует мягкие губы, путается пальцами в локонах, вжимается в изящное тело, которое приобретает то мужскую стать, то женственные изгибы. Ангел пытается подстроиться под человека, уловить нужную ноту, зазвучать для него еще звонче. И Джейсон смеется в губы, шепчет: «Мне не важно, чудо крылатое, совсем не важно»…

 

Одного не вспомнить – чем заслужил верность херувима. И оправдал ли?

 

Когда теряешь что-то ценное (дорогое, блять, Эклз, до-ро-го-е), нюансы, причины и прочая мишура вокруг ничерта не стоит. И можно свихнуться, если думать только о последствиях.

А у асоциальных пристрастий-то богатая история. «Развращенный ангелом» сгодится на татуировку где-нибудь в районе крестца, чтобы сверкать по танцполам гей-клубов. Зуб на отсечение – Падалеки растрендит всем, что свалился с облака и сварганит из какого-нибудь мусора себе крылья.

Здравствуй, чушь. Мозг, воистину, странная штука.

 «И все же – Голливуд, - нечеловеческий голос гремит в голове коктейлем сожаления, вины, обреченности и доступной лишь ангелам веры в необходимость жертвы. – Не стану прощаться».

Спустя мгновение, вокруг нет никого, кроме Миши Коллинза. Привычного такого, блять, Коллинза, будто не было ни крыльев, ни ангелов, и Джейсон Криг приснился с перепоя.

- Хочешь, подчищу память? – Он садиться рядом на корточки, и пиджак, как обычно, задирается, комкается где-то подмышками.

- Только попробуй. Какого хрена ты остался?

- Элонил просил. Он передал эстафету, - сообщает Миша и отворачивается в сторону, будто в щербатых стенах нашел что-то интересное. Эти заговорщические приемы уже набили оскомину.

- Эл не попрощался. Оставил тебя вместо, чтобы при случае…

- Раз понял, незачем лишний раз говорить. Нам пора. Джаред в твоем номере, поэтому приземлимся возле гостиницы. Ты ведь хорошо переносишь полеты?

- Полеты – хреново, ходки через пространство - нормально. Миша, - теперь обращаться по имени будет сложнее, - а народу мы как объясним?

- Не волнуйся. Я все улажу. Никто даже не спросит.

Вспоминая, как запросто парни отпустили в авантюру, как легко доставались контракты и как сильно любит фанбаза становится неуютно.

- Коллинз, ты все гипнозом решаешь?

- Если ты про работу говоришь, то исключительно обаянием, да вашим талантом, - он лыбится с хитринкой. – И называй это иллюзией. «Гипноз» отдает дилетантством.

- Назову еще хуже, если вздумаешь на мне применять.

 

Даже подниматься с пола не пришлось, только пятки больно ударились о бордюр. Лавочка в соседнем с гостиницей дворе еще мокрая от ночного дождя, а джинсы – сухие и, вроде бы, чистые. Коллинз телепортнулся дальше, оставил одного под вывалившимся из-за туч солнцем. Через полчаса такого пекла от просыревшей земли начнет парить и дышать станет невыносимо. Но полчаса форы – тоже неплохо.

Увидел бы кто в этом уютном дворике… пусть бы обзавидовался. Потому что, наверное, надо заслужить такое солнце. Такую сверхъестественную заботу. Такие.. етит твою мать, Эклз, это слезы что ли? Дожили.

Трухлявая спинка скамьи поскрипывает, в заднем кармане шуршит бумага – три исписанных листа из блокнота. Странно, проторчал столько времени жопой в луже, а чернила не смазались. Корявые строчки ползут вверх, одна выделяется, написана с большим нажимом.

«…я ведь достану тебя из-под земли и надеру задницу хотя бы на ментальном уровне…»

Жирная, почти до дырки, точка в конце угрозы придает ей солидности. Вот же эмоциональная особа. Не совпадай его желания с планами, впору было бы задуматься.

Ведь и правда – достанет.

 

The КОНЕЦ.

 

Херувимы (др.-греч. χερουβίμ от ивр. כרובים‎, керубим — заступники, умы, распространители познания, излияние мудрости (Быт 3:24; Иез 10; Пс 17:11)) — четырёхкрылые ангелы высшей иерархии (первый лик), чье имя значит: излияние премудрости, просвещение. Люцифер (Денница) – первоначальное имя Сатаны (Ис.14:12), был сотворён ангелом в чине херувима, но был низвержен. В книге пророка Захарии (Зах.3:1) выступает обвинителем на небесном суде.



Сказали спасибо: 13

Чтобы оставить отзыв, зарегистрируйтесь, пожалуйста!

Отзывов нет.
Логин:

Пароль:

 запомнить
Регистрация
Забыли пароль?

Поиск
 по автору
 по названию




Авторы: ~ = 1 8 A b c d E F g h I J k L m n o P R s T v W y z а Б В Г Д Е Ж З И К м Н О П С Т Ф Х Ч Ш Ю

Фанфики: & ( . « 1 2 3 4 5 A B C D F G H I J L M N O P R S T U W Y А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я

наши друзья
Зарегистрировано авторов 1380