ГлавнаяНовостиЛичная страницаВопрос-ответ Поиск
ТЕКСТЫ
310

Несколько страниц тому назад...

Дата публикации: 17.10.2012
Дата последнего изменения: 19.10.2012
Автор (переводчик): ~Solinary~;
Бета: d-umka, AyaKudo
Пейринг: Дженсен / Джаред;
Жанры: АУ; десфик; драма;
Статус: завершен
Рейтинг: R
Размер: миди
Предупреждения: смерть персонажей, AU, ХЭ – нет, автор не шизофреник. Если начну объяснять, как так получилось, то в
Примечания: Написано на SPN Reverse Bang. Огромное спасибо Вонг и Addie Dee за чудесное, вдохновляющее мероприятие. Я невероятно благодарна Anarda за невероятный, вдохновляющий арт, и виддеру за трейлер, воплотивший мои мечты в жизнь.
Саммари: Трудно не сойти с ума, когда в тихой жизни писателя Джареда Падалеки появляется загадочная шкатулка с письмом из восемнадцатого века, персонажи обретают плоть, а свет в доме, снятом специально для работы, то и дело гаснет.

Примечание: в тексте использованы фрагменты романа «Манон Леско».
Примечание-2: В тексте спрятано дикое количество пасхальных яиц к одной игре, выпущенной в эксклюзиве для Xbox, и к творчеству одного известного писателя.
Примечание-3:
1. В частной переписке обращение вас, вы могло быть написано с маленькой буквы.
2. O"Doul"s - популярное безалкогольное пиво
3. Консьержери – бывший королевский замок и тюрьма.
4. Джаред то и дело поминает работу О. Кабанеса «Революционный невроз», посвященную Великой Французской революции.
5. Стихи в последнем письме принадлежат французскому поэту Теофилю де Вио.
Примечание-4: Время действия - лето 1792/лето 2009.



«Мне было двадцать два года, и я выехал из Амьена, куда был послан дядей, чтобы стать викарием у графа Э…»

Клавиша с буквой «я» постоянно заедала, и Джареду приходилось изо всех сил бить по ней мизинцем, чтобы получить желаемый результат. Его ремингтон определенно нуждался в ремонте – после написания предыдущего романа, в котором Джаред рассказывал о собственной жизни, и порой так лупил по клавишам, что приходилось потом дуть на пальцы.

Конечно, Том, его литературный агент, советовал не мучиться с антиквариатом, а купить себе ноутбук или даже нетбук, навсегда забыв о проблемах с бумагой и лентами для печатной машинки.

Но предать ремингтон означало предать Джареда Падалеки, испытывавшего вдохновение от одного только вида блестящих черных клавиш и заправленного в машинку листа. В пятидесятые годы оружейная компания представила известное теперь всему миру ружье ремингтон 870. С ним охотятся как на животных, так и на людей. Джареду нравилось, что с помощью своего ремингтона он тоже может убивать, миловать и заставлять тысячи людей по всей Америке страдать и радоваться.

Променять все это на чертовы новые технологии, которые без электричества ни на что не годны? А сам лист? Джаред мог часами разглядывать стопку бумаги, представляя, как через месяц-два положит последнюю страницу на самый верх. А что мог дать ему компьютер? Жалкое число внизу экрана? Ни запаха бумаги и чернил, ни тяжести почти дописанной книги, ни собственных пометок при редактировании…

Тем более что Джаред начал писать роман про восемнадцатый век. Конечно, для того времени и печатная машинка выглядела чересчур современной, но гусиные перья Джаред отверг после того, как весь измазался чернилами и закапал любимый стол отца синими, несмываемыми кляксами. Собственно после подобного святотатства ему и пришлось искать себе дом, чтобы спокойно поработать над рукописью.

Джаред скосил глаза на салфетки с записями о сюжете, чувствуя внутри дрожь предвкушения. Он напишет лучший роман о Великой Французской революции, его граф станет символом всех жертв этой жуткой мясорубки. Но до сцен с обезумевшим народом следовало описать самого графа, его жизнь, убеждения. Для наибольшей достоверности Джаред выбрал в качестве рассказчика викария, младшего сына одного из местных аристократов, которого дядюшка-епископ сначала отправил в семинарию, потом в Рим, где несчастный парень – а Джаред очень сочувствовал всем принявшим целибат  - был рукоположен в священники.

Сам бы Джаред в жизни не стал бы связывать жизнь со служением Богу, тем более что в те времена эта сомнительная честь выходила совсем уж безрадостной. Викарию он не завидовал.

Гораздо больше его интересовал граф, находящийся в опале и запертый в собственных землях. Джаред предполагал, что того затем по ложному доносу бросят в Консьержери, а потом казнят на радость толпе, как и многих других достойных людей. «Революционный невроз» - книга, с прочтения которой у него и появилась безумная мысль подарить американцам роман о революции, лежала за печатной машинкой, ожидая финальных сцен романа, где Джареду могла понадобиться историческая справка.

«Единственное, что меня печалило, когда я покидал Амьен, было расставание с другом, связанным со мной постоянными, нежными узами. Он был на несколько лет старше меня…»

Лампочка под потолком моргнула, а потом весь дом в мгновение ока погрузился в темноту. Еще один плюс верному ремингтону – лист со всем написанным не исчез в неизвестности, а так и остался одиноко белеть в машинке.

Джаред потянулся, разминая затекшие плечи, нащупал на столе небольшой подсвечник, который он купил вместе со старинной шкатулкой для писем и который, по словам продавца, изготовили во Франции в восемнадцатом веке. Джаред не слишком верил в подобные утверждения, особенно после того, как самолично сообщил продавцу об интересе к революционной Франции.

Чиркнув спичкой, Джаред зажег крохотный огонек, не слишком хорошо освещавший комнату – ох, уж эта избалованность современных людей – и, чертыхаясь, начал спускаться по лестнице на первый этаж, где в ящике кухонного стола лежал фонарик.

Про не слишком серьезные, но частые проблемы с генератором Джаред знал – именно поэтому он снял дом за весьма скромную сумму. Но уже третий раз за неделю чертов механизм доводил его до исступления: Джаред мгновенно «выпадал» из текста, отвлекаясь на походы на улицу, и потом с трудом возвращался в рабочее настроение.

Джаред задул свечу и вынул из ящика фонарик. Луч света заплясал по доскам пола, полупустым шкафам, оставшимся от владельца и огромной голове медведя, висящей на стене. Врезавшись по пути бедром в угол стола, Джаред все-таки вышел на крыльцо.

Дом располагался на небольшом островке, к которому вел деревянный мост. У этого самого моста Джаред ранее припарковал свой новенький джип. На машины страсть к классике не распространялась. К сожалению, Джаред не ожидал, что снимет именно этот дом, и поэтому оставил в гараже лодку. А ведь, учитывая, что позади дома имелся отличный причал, Джаред мог бы пару раз отправиться на рыбалку.

Порывшись в карманах, Джаред нашарил полупустую пачку сигарет и нервно закурил. Конечно, многим бы показалось святотатством портить восхитительный воздух этого славного местечка дымом, вместо того, чтобы полной грудью вдыхать аромат воды, свежей травы и сосен. Но городским жителям свежий воздух казался весьма опасным газом, сравнимым разве что с солоноватым запахом моря и свежести только что выпавшего снега.

Сарай, в котором находился генератор, стоял в отдалении от дома. Джареда, конечно, не особенно радовало совершение постоянных прогулок до чертовой развалюхи и обратно, тем более что к восхитительному виду на водную гладь добавлялись менее восхитительные полчища мошкары и прочих кусачих гадов.

После первой затяжки жизнь наладилась, а дым разогнал особенно активных кровопийц. Многообещающе глянув в сторону сарая, Джаред устроился на крыльце и позволил приятным мыслям течь своим чередом: ему бы, конечно, хотелось, чтобы и этот роман стал бестселлером, как и прошлый. И вышло бы вообще отлично, если в Голливуде он показался бы весьма выгодным для экранизации.

Графа, конечно, лучше всех сыграет Джонни Депп, на роль викария подойдет какой-нибудь из молодых актеров, с еще не растиражированным лицом. Помимо этого стоило бы найти хотя бы одного антагониста, олицетворяющего собой все ужасы революции.

С антагонистами у Джареда всегда выходило плохо. У него никак не получалось писать по законам литературы и продаваемости, прекрасно понимая, что в реальной жизни не существует канонических злодеев, противостоящих герою. Во время Великой Французской революции была только всепоглощающая, требующая крови толпа, а вот злодеев не наблюдалось.

Джаред потушил сигарету в импровизированной пепельнице, сделанной из открытой консервным ножом банки из-под бобов, и пошел в сторону озера. Где-то на том берегу светилась огнями круглосуточная заправка, а чуть дальше по дороге располагался чудесный и тихий городок, в котором Джаред раз в неделю закупал продукты. Так что никакого страха или тревоги Джаред не чувствовал – хотя в подростковом возрасте пересмотрел немало ужастиков, где начиналось все именно так: в отдаленном месте герой шел в ночи куда-нибудь в сарай, где его ждал маньяк.

- Эй, маньяк, - с надеждой позвал Джаред, заглядывая в сарай. Там все оставалось как прежде – компанию генератору составляла пустая канистра и ящики с инструментами. – Так я и знал.

Генератор завелся с пятой попытки, в тот момент, когда Джаред пообещал себе, что или скинет проклятую машину с причала, или полностью перейдет на свечи, и черт с ним, если дом сгорит.

Пару раз умирающе кашлянув, генератор взревел, и свет в доме немедленно зажегся. Желание снова возвращаться к роману не возникало. Скорее хотелось вытащить из холодильника холодного пива, выкурить еще пару сигареток, а потом лечь спать.

Именно с таких мыслей начинался творческий кризис – Джаред буквально дотащил себя до печатной машинки, в качестве поощрения захватив пакет чипсов, и снова сверился со своими записями.

Викарий и граф встречались и до событий романа. Их представили друг другу на каком-то мероприятии – Джаред точно не знал на каком, но предполагал, что люди обязательно собирались вместе даже в восемнадцатом веке – еще до того, как предприимчивый дядя вознамерился сделать из племянника, которому не перепадало ничего из наследства, слугу Церкви.

Несмотря на небольшую разницу в возрасте, год или два, они смогли весьма приятно побеседовать. Викарий даже получил от графа письмо с приглашением на очередной раут, но… Семинария, обучение и прочее вырвали его из привычной жизни, и связь с графом прервалась.

Джаред кинул в рот несколько чипсов, обдумывая, стоит ли вводить в роман совершенно ненужную любовную линию между графом и живущей в его замке из милости дальней родственницей, чтобы привлечь к прочтению женщин, но решил не торопиться. Быть может, гораздо правильнее с точки зрения продаж, следовало писать о любовной линии с викарием. Не графа, конечно, а родственницы. Запретная любовь, страдания, героическая смерть викария…

Стоп. Джаред почесал в затылке. В романе от первого лица не стоило писать смерть викария раньше, чем смерть графа. Не дух же будет потом вещать о страданиях графа и казни.

Тогда викарий героически скончается потом, перед этим приехав в Париж, чтобы взглядом из толпы поддерживать в графе силу духа. А уже потом трагически погибнет во цвете лет.

Джаред вытер руки о джинсы, радуясь, что рядом нет матери, которая за такое безобразие прочитала бы ему нотацию, и взял в руки шкатулку. К его огромному сожалению, та не открывалась и, по словам продавца, уже давно. То ли ключ потерялся, что не удивительно – для такого замка ключ, наверное, не превышал размером и двух сантиметров; то ли владелец шкатулки надеялся, что Джаред озаботится поиском и доплатит за «внезапно» найденное.

Открывать шкатулку Джаред не собирался – он просто хотел, чтобы та стояла на столе и навевала нужные исторические ассоциации. На крышке шкатулки значилась какая-то французская фраза – может, девиз или просто отметка мастера.

Джаред крутанул шкатулку в пальцах, только сейчас услышав отчетливый шорох в ее глубине. Будто внутри находилось что-то ценное: например, письмо прямиком из восемнадцатого века. С таким рекламным ходом роман разлетелся бы за несколько дней.

Прислушавшись к звукам, доносящимся из шкатулки, Джаред утвердился в мысли, что внутри лежит письмо. Он уже представлял себе газетные заголовки: «Писатель обнаружил ранее не известную переписку», «Роман-открытие», «Джаред Падалеки обошел историков». Хотя с последним он явно погорячился, желание немедленно открыть шкатулку не пропадало.

Джаред задумчиво посмотрел на замок и, поставив шкатулку на стол, отправился вниз на кухню за ножом.

 

***

Ножа не оказалось ни в ящиках на кухне, ни в раковине, в которой еще с утра высилась стопка грязной посуды. Просто идеальный сюжет для папарацци – известный писатель настолько ленив, что не может прибрать за собой после двух дней пребывания в доме.

С трудом изничтожив в себе немедленное желание начать уборку, Джаред растерянно огляделся и, наконец, вспомнил, что с утра стругал на крыльце какой-то прут, пытаясь приманить вдохновение и создать видимость активного образа жизни, и мог оставить нож на ступенях.

Нож действительно сиротливо валялся у самых перил, почти слившись с кучей стружки и останками прута. Джаред стряхнул с него опилки и вернулся в дом. Зеркало на противоположной стене отразило взъерошенного человека с горящими от предвкушения глазами, с тесаком в руках.

- Ладно, я понял, - хмыкнул Джаред, словно зеркало умело разговаривать или даже спорить, как в Гарри Поттере. – Маньяк в этом фильме я сам.

Прежде чем ломать замок Джаред еще раз потряс шкатулку, чтобы убедиться, что шорохи ему не почудились. Но что-то – предположительно письмо – исправно шуршало, когда Джаред переворачивал шкатулку вверх дном.

Нож вошел в щель, как в масло, а вот дальше начались трудности. Джаред не просто не знал, как взламывать замки: все, что мог предположить по этому поводу, он почерпнул в фильмах. И у героев вовсе не возникало таких проблем – они всовывали лезвие в щель, нажимали на рукоятку, и замок со щелчком открывался. Джаред умудрился надавить на рукоятку с такой силой, что шкатулка вместе с застрявшим в ней лезвием вырвалась у него из рук и перевернулась в воздухе.

- Если ты сейчас же не откроешься, - Джаред поймал себя на том, что постоянно разговаривает с предметами. Может, стоило завести собаку? – Я отдам тебя местному слесарю.

Он со всей силы грохнул шкатулкой о стол, случайно зацепившись рукавом за отходящий в углу гвоздик. Джаред дернул рукой, выдернув гвоздь на три четверти, и шкатулка с тем самым вожделенным щелчком открылась.

Получается, что миниатюрный замочек являлся обманкой для тех, кто вознамерился бы прочитать чужие письма. Умно.

Джаред высвободил рукав, и, чувствуя внутри священный трепет, коснулся бумаги. Письмо лежало на самом дне, и все еще могло оказаться чьей-то шуткой, «куклой», подкинутой продавцом, письмом двадцатого века, забытым в шкатулке предыдущим владельцем…

Зажмурившись, Джаред вытащил письмо, молясь про себя о сенсации. Одно радовало – бумага на ощупь действительно казалась старой. Джаред приоткрыл один глаз и увидел с другой стороны нетронутую печать, скрепляющую конверт.

Герб почти полностью совпадал с тем, что Джаред придумал для своего графа, причем специалист, с которым он консультировался и которому платил немалые деньги, клялся, что они придумали уникальный семейный герб, и подобных в исторических книгах не нашлось бы. Кажется, слишком многие люди перестали придавать клятвам большое значение.

Джаред вскрыл конверт, заранее жалея, что никак иначе не сможет прочитать загадочное послание, и буквально впился глазами в тщательно прописанные буквы. Мамины вложения в его образование не пропали даром, и читать письмо на французском Джаред мог без помощи словаря.

 

Дорогой друг,

вы простите мне подобную фамильярность? Смею надеяться, что вы спишете бестактность на медленно сводящее меня с ума одиночество, и не рассердитесь.

Жизнь, которую я здесь веду, действительно  может свести с ума избытком  покоя  и пресной однообразностью. Представьте только, каково же было мое удивление, когда мне сказали о вашем приезде.

Вы ведь не забыли своего не слишком надоедливого собеседника на приеме у Л.? Я тешил себя надеждой, что смогу пригласить вас в свой замок, но судьба распорядилась иначе.

А ведь только вы по достоинству оценили бы все таланты моего повара, увы, ныне бросившего своего опального хозяина. А теперь мне не нужно даже повторять приглашения – вы и так рядом.

Как же верно оказалось утверждение, что чудеса — там, где в них верят, и чем больше верят, тем чаще они случаются. А в моем случае вера крепла с каждым днем. Ведь не могло же случиться так, что я останусь здесь, всеми забытый и отвергнутый?

Каюсь, я даже начал разговаривать с неодушевленными предметами, и эти беседы единственное, что поддерживает во мне остатки рассудка. Предвижу, что вы осудите меня и, может, даже посоветуете усерднее молиться, но, поверьте, я пробовал. Вера, всю жизнь горевшая во мне ровным огнем, начала гаснуть под шквалом клеветы и обмана, которые и привели меня в отнюдь не добровольное изгнание.

Губы не могут исторгнуть ни звука, ни слова из тех, что я сейчас пишу вам, я не в силах доверить Богу. Мое доверие к вам родилось за тот короткий разговор у окна, отчего вы, милостивый друг мой можете посчитать меня странным. Но я видел в ваших глазах понимание, и надеюсь, что даже после всех немыслимых слов, вышедших из-под моего пера, вы не отвернетесь от меня.

Я не безбожник и не пропащая душа – я нахожусь в положении столь отчаянном, что смею просить о вашей помощи. К моему прискорбию, вынужден оставить вас, ведь ежедневные заботы требуют моего непосредственного участия. Передайте ответ, каким бы он ни был, через того, с кем я посылаю это письмо.

 

Джаред медленно, словно письмо могло ужалить или взорваться в руках, отложил бумагу, едва сдерживаясь от того, чтобы не сбежать из дома. Печать не походила на придуманную им - теперь Джаред убедился в этом – просто человек, который ставил ее, действительно являлся опальным графом. И ничего странного: почему бы графу ни поставить печать на письмо?

Джаред издал странный смешок, разрушивший тишину, и все-таки не выдержал. Вихрем слетев по лестнице, он схватил куртку и ключи от машины, а затем, едва не навернувшись на крыльце, выбежал на улицу.

Многие писатели в мемуарах рассказывали о странных вещах, происходивших с ними во время написания романов. И если бы об этих вещах раньше узнал их лечащий врач, то не факт, что книги вообще вышли. В психиатрических клиниках вряд ли есть уголок писателя.

«Ничего. Для тебя сделают», - мелькнуло в голове.

Но о совершенно случайно найденном письме от собственного героя никто не писал. И Джаред, кажется, догадывался почему.

Машина завелась не сразу, и то только потому, что у Джареда руки тряслись так, что ключ с трудом попал в замок зажигания. Психические заболевания всегда до одури пугали – никакой жалости к психически больным людям Джаред не испытывал, скорее, ему бы хотелось, чтобы те находились как можно дальше от него и желательно за семью замками. Одна мысль о том, что он поехал крышей, вызывала приступ паники.

Стараясь не слишком разгоняться, Джаред выехал на дорогу, ведущую к городку, и включил радио. После невероятно важного сообщения о температуре воздуха ди-джей многообещающе замолчал, а потом объявил:

- Ну а сейчас по многочисленным заявкам слушателей мы включаем песню Moby Mad world.

Джаред вытер взмокший лоб и сделал погромче.

 

***

Писатели всегда чувствуют себя немного не от мира сего: порой вдохновение настигает вовсе не там, где положено. Джаред и сам во время написания своего первого романа умудрился выскочить на балкон с торжествующим воплем, и только там уже обнаружить, что уже три часа ночи, а сосед сверху вопит, как ненормальный, что сейчас вызовет копов. Да еще и сама идея описания чьей-то жизни – выдуманной, надиктованной голосом свыше, не случившейся в реальности, отдавала безумием.

Но, на памяти Джареда, ни один писатель не получал писем из собственных книг, от никогда не существовавших в реальности людей. Причем, одновременно с диким ужасом, Джаред испытывал невероятный восторг – он знал, буквально досконально изучил манеру письма графа, чувствовал, что кроется за изящно выписанными буквами, где нажим выдавал душевное волнение. Кажется, теперь он понимал исследователей, чьи эксперименты подтверждали новую теорию.

Свернув на небольшую парковку, Джаред без труда нашел свободное местечко, и только заглушив двигатель, понял, что приехал к бару, но выпить не сможет – иначе ночевать придется на заднем сидении автомобиля. Надеяться стоило только на доброту владельца бара с игривым названием «Стервец» и безалкогольное пиво.

Безумно хотелось вернуться домой и изучить письмо досконально, найти хотя бы косвенное доказательство, что все случившееся – совпадение. Но Джаред взял себя в руки и решительно зашел внутрь.

Первое, что приятно удивило – атмосфера в баре оказалась на редкость душевная, никто никого не бил, не орал дурным голосом, и алкогольные пары не носились в воздухе тенями нависшей над посетителями опасности заиметь цирроз печени.

Джаред устроился в углу у стойки бара, оглядывая выдержанный в стиле Дикого Запада интерьер.

- Что заказываем?

Хозяин умел подбирать персонал – посетителей обслуживала симпатичная рыжеволосая девушка, буквально искрящаяся весельем и дружелюбием.

- Если меня не убьют за извращенный вкус, то O'Doul's. Есть такое?

- В моем баре подают все, кроме воды.

Джаред облегченно вздохнул:

- Я мечтал о стакане пива, - пожаловался он вернувшейся с заказом девушке. – И, только подъехав, понял, что за рулем. Ну не идиот ли?

- Трудный день?

Видимо, подрабатывать психологом владелице заведения приходилось не в первый раз. Она пододвинула миску с орешками, оказавшимися идеально посоленными, ближе к Джареду, и принялась протирать стаканы, изредка бросая загадочные взгляды.

- Слушай, - наконец, не выдержал Джаред. – Ты хочешь что-то спросить?

В нем боролось практически непобедимое тщеславие – конечно, все знали его, ведь фото с презентации новой книги напечатали сразу в трех журналах – и боязнь ошибиться.

- «Джейн» ведь твой роман? Я видела фото, - промурлыкала она, вытаскивая из-под стойки потрепанную книгу в мягкой обложке.

В «Джейн» Джаред впервые поднял тему гомосексуальности. Он знал о собственной сексуальной ориентации с восемнадцати лет, и пережил несколько не слишком приятных месяцев, постоянно скрывая ее от родителей, нервничая из-за мимолетных интрижек в гей-барах и опасности подцепить какое-нибудь венерическое заболевание. Он даже попытался построить отношения с дочкой собственного агента – Женевьев, но ничего не вышло.

- Да, мой. И надеюсь, что только ты одна знаешь об этом. А не то меня встретят на выходе крепкие парни из фермерских семей.

- Можешь даже не переживать. Молодежь в основном учится или работает в городе. В нашем тихом городке живут или отдыхающие пары, или зрелые люди, которые не будут никого подстерегать с бейсбольной битой. Значит, ты Джаред? А я Дэннил.

Джаред улыбнулся, тщетно пытаясь выкинуть из головы письмо. Конечно, в уютном баре рядом с такой симпатичной поклонницей ужас медленно уступал место спокойствию, но…

- Подпишешь книгу? – Дэннил протянула ему книжку и вытащила из кармана совершенно невероятную ручку, похожую на перо. Правда, от всех тех, которые пытался использовать Джаред, она не капала чернилами и не оставляла кляксы.  

- Ух ты, - буквы получались такими же изящными, как и у графа, хотя Джаред всю жизнь считал свой почерк кошмарным. – А тебе нужна эта ручка?

Порывшись по карманам, Джаред вытащил собственную, с гравировкой от литературного клуба «Джаред Падалеки – наш будущий герой».

- Может, поменяемся?

Дэннил закусила губу, раздумывая над предложением, а потом кивнула:

- Договорились, но только если ты пообещаешь подписать мне авторский экземпляр новой книги. Ты же что-нибудь пишешь сейчас?

- Конечно. И эта ручка мне очень поможет!

Пиво вдруг показалось невероятно вкусным, а поездка домой не такой уж и пугающей. У заправки на выезде Джаред видел круглосуточный магазинчик, так что стоило заехать и купить бутылочку Johnny Walker на ночь.

- А о чем книга?

- Ох, - Джаред растерянно пожал плечами. – Я пока не могу рассказывать, но, знаешь… Наверное, все мои романы об одном и том же – об опасности толпы. О том, как беспомощен человек перед толпой.

- Приходилось сталкиваться?

В двадцать лет Джареду пришлось бежать от группы взбешенных мужчин, которые подстерегали публику на выходе с тематической вечеринки. Он до сих пор помнил животный ужас и свое единственное желание – не упасть. Ни мысли о выживании или родителях: только бьющееся в висках «бежать, бежать, бежать».

- Нет, но мне много рассказывали, - Джаред в пару глотков допил пиво, закинул в рот пару орешков, расплатился за выпивку и с сожалением поднялся со стула. – Рукопись меня зовет. Но я еще вернусь…

Дэннил прижала к себе книгу, кокетливо пообещав:

- Я буду ждать.

Уже почти у выхода Джаред обернулся и спросил:

- А кому принадлежит дом на острове? Я живу там уже две недели.

- Он достался моему бывшему от родителей. Но сам он не появлялся у нас уже год.

- Никаких тайн или историй?

В мистику или привидений хотелось верить сильнее, чем в собственное сумасшествие, поэтому Джаред надеялся на какую-нибудь ужасную историю, но Дэннил только пожала плечами:

- Ничего из ряда вон выходящего. Обычный дом.

- Все равно спасибо. Чудная закуска – ты убила кого-нибудь за рецепт?

- Я убью любого, кто попытается его узнать, - Дэннил помахала ему рукой и направилась к заскучавшему на другом конце зала клиенту.

Уличный воздух пах свежестью и листвой – Джаред с тоской подумал о том, что всего через две недели придется ехать в Нью-Йорк на вечеринку к Тому, дышать загрязненным воздухом и пытаться успеть за ритмом большого города. А ведь Джареду казалось, что он не сможет так быстро привыкнуть – час назад он мечтал о сигаретном дыме и выхлопных газах.

Машина довольно заурчала и послушно двинулась к заправке. По мере удаления от больших городов Джареду хотелось ездить все медленнее и медленнее, впитывая окружающий мир во всем его нетронутом великолепии. Сделав пометку на память о удачно придуманном эпитете, Джаред оставил машину у смешного рисунка с высунувшей язык собакой, заменяющий знак парковки, и зашел в магазинчик.

Вместе с виски в корзину отправилась еще пачка чипсов, хлопья с карамелью, три упаковки жевательного мармелада и пачку любимых Твиззлер.

- Вам уже есть двадцать один год? – строго поинтересовалась продавщица, поправляя выбившуюся из прически прядь. На ее бейджике значилось «Алона». Неожиданно древнее имя для маленького американского городка.

- Такого комплимента я не слышал давно. – Джаред показал права. – А что, я похож на школьника?

- Сегодняшние школьники тоже не похожи на школьников, - Алона сложила покупки в сумку с логотипом магазинчика. – Заходите еще.

- Я обычно приезжаю по выходным и закупаюсь у вашей сменщицы, - Джаред не удержался от дежурного комплимента. – Хотя теперь я понимаю, что выгоднее заходить по ночам.

Джаред ничем не мог объяснить своего постоянного желания говорить комплименты прекрасному полу. Зачастую подобная привычка воспринималась окружающими как донжуанство или легкомысленность. Чад – его лучший друг с детства – называл Джареда единственным геем-бабником во всем свете.

- Удачной ночи, - Алона смущенно облизнула губы.

Оставшаяся до дома дорога пролетела незаметно. Джаред то и дело переключал станции, перескакивая с бодренькой попсы на джаз, пока не наткнулся на выпуск новостей. Диктор с садистским удовольствием описывал бедствия, случившиеся за день в мире, а потом перешел к прогнозу погоды.

На сообщении о завтрашнем ливне Джаред притормозил у моста, придирчиво выбрав место для парковки. Он поймал себя на том, что снова, как в детстве, принимается делать простейшие вещи все медленнее и медленнее.

В доме все еще горел свет, а входная дверь осталась открытой. Джаред мысленно огрел себя по голове – вот сейчас он не удивился бы, получив топором по голове. В открытый дом мог забраться кто угодно.

Джаред медленно обошел все комнаты, стараясь не глядеть в сторону письменного стола и шкатулки – и опять сезон маньяков не случился. Налив себе виски, он устроился напротив заскучавшего ремингтона и положил перед собой чистый лист из пачки.

Мысль о том, чтобы использовать реальное письмо, как основу для переписки, которая идеально вписалась бы текст, пришла в голову после первого же глотка. Судьба не разбрасывалась такими подарками.

- Ну что ж, граф, думаю викарию пора вам ответить! – Джаред шутливо отсалютовал письму.

Оставалось только придумать, как величать высокопоставленную особу: ваша светлость? дорогой друг? дитя мое? В конце концов, Джаред остановился на нейтральном:

 

Ваша светлость,

Не могу описать, насколько сильные чувства вызвало во мне ваше письмо. В Амьене я думал о нашей короткой встрече и жалел, что Господь не позволил нам в достаточной мере насладиться обществом друг друга.

В то же время я благодарю Его за возможность оказаться именно там, где моя помощь и поддержка так необходимы. Поверьте, ни одно испытание, что дается нам в жизни, не бывает чрезмерно тяжелым.

Только Божий промысел спас вас от растлевающего влияния некоторых особ, пользующихся высочайшим доверием. Только здесь, в тишине и покое, мы можем погрузиться в собственные мысли и отделить преходящее от вечного.

Молитва и смирение помогут вам преодолеть любые трудности. Я, со своей стороны, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам в этот трудный момент. Молитва за вас ни сойдет с моих уст.

 

Джаред свернул бумагу, чтобы она поместилась в шкатулку, сунул туда же письмо графа, и, чуть покачиваясь, дошел до кровати. Потолок крутанулся перед его глазами, веки налились свинцовой тяжестью, и Джареду показалось, что он падает в вязкую тьму.

 

***

Джаред с удивлением обнаружил, что опять смотрит на треклятое письмо. Вот только две из трех лампочек, похоже, перегорели, потому что он с трудом разбирал отдельные слова из-за скудного освещения.

Единственное, что тревожило – в каком же состоянии он проснулся, что успел переодеться в черную рубашку, сесть за письменный стол и… Джаред с ужасом понял, что поднимается со стула, но при этом он не только не чувствовал, но и не контролировал собственное тело.

- На все Божья воля… - задумчиво проговорил кто-то, и Джаред удивился, насколько по-другому может звучать собственный голос.

Внезапно сквозь суматошные мысли о сумасшествии и ближайшей психиатрической больнице снизошло удивительное спокойствие. Джаред осознал, что просто спит, и какой-то чудак, отвечающий за раздачу сонного песка, расстарался и дал ему немного понаблюдать из головы придуманного им викария.

Объяснение звучало гораздо безумнее, чем происходящее, но Джаред поспешил полностью поверить хоть во что-то, исключающее прием галоперидола по утрам.

Тем временем викарий вышел из дома – Джаред помнил, что так до конца и не решил, где же поселит несчастного парня, а тут ничего и придумывать не пришлось – и направился к аллее, на которой его ждал граф. Их разговор Джаред предвкушал давно – он предполагал, что ни один читатель не устоит против благородных и достаточно новаторских идей графа. Но до сцены на алее еще придется писать и писать…

Пожалев, что в руках нет ручки и листка бумаги, да и сам он некая невидимая сущность, завладевшая местом в чужом теле, Джаред приготовился слушать и запоминать все важные пункты разговора. В конце концов, Менделеев придумал таблицу во сне, так чем же небезызвестный писатель Падалеки хуже? Джареду казалось, что большую часть позитивных мыслей подсказывает ему виски, которое, судя по эффекту, делали из стопроцентного спирта, на химзаводе, в ведре из-под особенно токсичной краски.

Отвлекшись на размышления, Джаред едва не пропустил появление графа. Тот ожидал викария, нервно поглаживая лошадь по холке. Его костюм в точности соответствовал тому, что читал в книгах по истории моды, а затем и переносил в роман Джаред: сюртук в талию, расшитый жилет под ним, белоснежная рубашка с кружевными манжетами и жабо на груди, шейный платок, довольно простые кюлоты, белые чулки, символ аристократии, и башмаки с пряжками. Возможно, Джаред хорошо работал с литературой, а, может, просто в его сне и не могло появиться другой одежды чем та, о которой он успел узнать.

Джаред почувствовал, что пока он радовался совпадению, викарий точно так же радовался, что граф не носил парика, просто густо припудривая собственные волосы, убранные в хвост черной лентой.

Пару минут подумав, Джаред тоже возрадовался, потому что еще в момент посещения библиотек и сбора материала для романа где-то краем глаза прочитал, что парики в то время делались из волос казненных. Просто подойти к человеку, на голове которого живут волосы мертвеца, уже стало бы тяжелым испытанием. Впрочем, радость викария, похоже, возникла по другим причинам, которые Джаред не мог понять.

- Я думал, что вы не придете, - отрывисто начал граф, бросая повод. Такое состояние, наверное, называли бы сильным душевным волнением – хотя по лицу графа Джаред ничего прочесть не смог. Того, в основном, выдавали лихорадочно блестящие глаза и срывающийся голос.

- Как я мог… - спокойно возразил викарий. Его внутреннее состояние подействовало и на Джареда, почти понявшего, что значит испытать дзен.

- Я должен поговорить, хотя бы с кем-то, - оставив лошадь, граф так быстро двинулся вперед по аллее, что викарию пришлось тоже ускорить шаг.

После весьма странного заявления граф погрузился в молчание, явно обдумывая что-то важное, возможно, даже вопрос жизни или смерти. Джаред прекрасно знал предмет, занимающий все мысли графа, поэтому отвлекся от напряженно ожидающего продолжения викария и исподволь принялся наблюдать.

Персонаж действительно получился колоритный. Увидев такого парня на какой-нибудь вечеринке – только желательно без пудры и белил – Джаред не удержался и испытал бы удачу, хотя его гей-радар показывал «все глухо, даже не мечтай».

- Я оказался здесь по навету, - наконец, начал граф, смотря себе под ноги. – Меня обвинили в связи с… - он запнулся, видимо, вспомнив, что не слишком-то хорошо выдавать имя очередной фаворитки короля. – С одной женщиной. А потом еще и приписали авторство крамольных писем, распространяемых при дворе. Но я не виновен, и хочу доказать это.

Викарий не знал, что сказать, да и Джаред тоже находился в недоумении – по плану сейчас значились речи о мировой революции, или вроде того. И крамольные письма как раз принадлежали перу графа – ну, не мог же Джаред ошибаться в действиях собственного персонажа.

- Люди, которое оболгали вас, - снова почувствовав вспышку непонятных чувств, Джаред заволновался – в его мире все шло не так, как хотелось. – Они предстанут перед высшим судьей. Но я бы посоветовал вам с должным смирением принять испытание, посланное свыше, и не пятнать душу местью.

- Я сойду здесь с ума, я чувствую, что уже почти сошел, - граф неожиданно схватил викария за запястье, и Джаред в первый раз за этот сон ощутил чужие прикосновения. Пальцы оказались теплые, очень сильные – давно уже Джаред не чувствовал такого крепкого пожатия. Наверное, в восемнадцатом веке подобное считалось невежливом, потому что Джареда в очередной раз снесло эмоциями викария.

А граф уже говорил дальше – на этот раз он смотрел вперед, а его глазах появилось отсутствующее выражение:

- Все это слишком для меня. И дело не в слабости духа. Я обдумал наш с вами разговор о вере, и проблема не в том, что я недостаточно смиренен. Просто в груди плещется смертельный яд, я отравлен ложью. Месть, словно жажда, сдавливает горло. Из-за этого я не в силах молиться, ведь проклятым не дано говорить с Всевышним. Умоляю, не осуждайте меня.

- Как я могу судить, - внезапно вырвалось у викария, и Джаред почувствовал себя крайне неловко. Одно дело писать о происходящем на бумаге, а другое – стать невольным свидетелем разворачивающейся драмы. – Мною движет только беспокойство, ваша светлость.

- Оставьте, - граф окончательно замкнулся, разжал пальцы и снова направился вперед.

- У меня дурные предчувствия. Говорят, что парижский люд бесчинствует. Вам не следует…

- Завтра я получу доказательства собственной невиновности, и отправлюсь в Париж, - бесцветным голосом сообщил граф. – Я больше вас не держу, мне самому необходимо о многом подумать.

Резко развернувшись, граф направился в обратную сторону, оставив Джареда и викария в смешанных чувствах. В первый раз Джаред подумал о том, что убийство собственного персонажа станет для него адской пыткой. Граф больше не казался идейным воплощением жертвы революции, он стал обычным человеком, и Джаред буквально кожей ощущал его волнение и бешенство, и страх, и…

- Я буду молиться за Вас, - едва слышно произнес викарий.

Таким ублюдком Джаред не чувствовал себя давно, с момента расставания с последней девушкой. Ему начало казаться, что еще пара минут такого сна, и он закончит роман пасторалью, игнорируя исторические события.

На заре писательской деятельности кто-то говорил ему, что писатель после смерти попадает не в ад, или в рай, а в те миры, что сам создал. Кажется, Джаред знал, кто в первую очередь плюнет ему в лицо в загробном мире.

И он, определенно, никого бы не осудил.

Птичий щебет и шелест листвы стали затихать, будто убавили звук, а сама аллея подернулась мутной пеленой.

«Неужели я умираю?» - пронеслось в голове, и Джаред проснулся.

 

***

Солнце, лениво выплывающее из кажущегося бесконечным озера, светило прямо в глаза, и Джаред автоматически заслонился рукой. Голова казалась тяжелой, будто он проспал часов двенадцать, а тело наполняла свинцовая усталость – не иначе, оставив голову на подушке, Джаред всю ночь колол дрова или разгружал уголь.

- Заснул в одежде – блин, как в колледже, - пожаловался Джаред висящей на стене фотографии огромного дурашливого пса.

После сна, пусть и изматывающего, вчерашние страхи казались смешными и беспочвенными. А письмо – Джаред мельком глянул в сторону шкатулки и обнаружил, что та пуста – что только в темноте, да после виски не покажется. Или даже…

Фыркнув, Джаред спустил ноги с постели и прошел в ванную. Для маленького, затерянного в лесах домика установленный там современный душ являлся вершиной сантехнического искусства. Джаред сбросил одежду в стиральную машину, притулившуюся в углу и всем своим видом показывающую, что она-то точно не отсюда, и встал под горячие струи воды.

Обдумывать вчерашнее стало еще проще – по всему выходило, что Джаред просто заспал после возвращения с улицы. Его часто одолевал сон после ударных доз свежего воздуха, так что ничто не могло помешать ему уснуть прямо за печатной машинкой. А после, со сна, не разобравшись, Джаред рванул в городок, накачался виски и снова рухнул в объятия Морфея.

Вся история, конечно, смотрелась бы великолепно в интервью после выхода книги, но до искомого пресс-релиза еще предстояло работать и работать. С сожалением выпинав себя из душа, Джаред спустился вниз в поисках завтрака. Он понимал, что отчаянно ищет повод не возвращаться к роману – показалось ему или нет, но впечатление от сна осталось не слишком приятное.

Он насыпал в миску глазированных кукурузных хлопьев – о своей любви к ним Джаред писал в первом романе, да с таким удовольствием, что производитель тут же связался с ним, чтобы предложить участие в рекламе. Как тогда шутила Женевьев – за его ямочки на щеках девушки купят любую еду, даже не взглянув вредная ли это еда, жирная или невкусная.

Закусив завтрак Твиззлером, Джаред все-таки поднялся наверх, с опаской захлопнул алчно распахнувшую зев шкатулку, и устроился за печатной машинкой. Ремингтон выглядел таким до боли знакомым и безопасным, что Джаред почувствовал знакомое нетерпение. Каждый раз, когда он видел чистый лист бумаги, руки просто сами собой тянулись к клавишам.

Джаред заправил чистый лист, мельком глянул на стопку уже напечатанных листов и почувствовал, как ужас ледяным комом сворачивается в животе. Стопка листов заметно подросла, и на последней странице Джаред прочитал:

«Охватившая меня тоска была столь велика, что, идя по аллее, я проливал слезы, не ведая еще, какое чувство было их источником. Я вошел в дом и, сев за стол, оперся головой на руки, дабы размыслить о происшедшем. Я не смел вызвать в памяти то, о чем только что услышал; мне хотелось счесть это лишь обманом слуха».

Судя по последним строкам, Джаред читал окончание сцены, которая приснилась ему ночью. В подобное с трудом верилось, и Джаред стал листать назад: каждый момент, реплику он помнил, и даже мог воскресить в памяти хрипловатый голос графа.

Значит, вчера он не лег спать, а в бессознательном и не отпечатавшемся в памяти состоянии напечатал почти двадцать страниц.

Джаред медленно поднялся, так же медленно, не поворачиваясь к машинке спиной, вышел из комнаты. Он никогда так сильно не пугался, даже когда пьяный отморозок в баре водил лезвием перед его глазами – тогда он просто вяло наблюдал за смертельной кромкой и прикидывал, встанет ли у кого-нибудь на слепого или изуродованного гея.

Нога легко проскользнула мимо нужной ступеньки, и Джаред едва не пересчитал копчиком все доски, но вовремя успел схватиться за перила. Теперь, ко всему прочему, начала ныть левая нога.

Джаред нервно нащупал в кармане сотовый и нажал пятерку – автонабор Женевьев, единственного человека, который выслушал бы его спокойно и не высылал бы немедленно спасателей и врачей на помощь.

- Давай же, - гудки в трубке казались Джареду тягучими и медленными, как собирающиеся на плохо закрытом кране капли воды. Они накапливались, разбухая и одновременно вытягиваясь, а потом с мерзким звуком ударялись о дно тишины.

- Слушаю вас, - Женевьев казалась очень бодрой и собранной, будто отвечала клиенту, и Джаред понял, что опять где-то в настройках засекретил свой номер.  

- Жен, это я, - почему-то шепотом начал Джаред, чуть ли не закрывая трубку рукой. Он и сам понимал, что действует, как псих, но ужас не проходил, вынуждая его даже в собственных глазах выглядеть неуравновешенным идиотом. – Мне нужна твоя помощь.

- Ты номером-то не ошибся, Джей, - Женевьев расхохоталась. – Ты не забыл, что я гинеколог? Нет, ты, конечно, сказал, что предпочитаешь мужчин, когда уходил. Но чтобы все стало настолько сложно…

- Хватит издеваться, - возмутился Джаред, начиная истерически смеяться. – Мне нужен твой совет, как друга.

- Уже испугалась, но внимательно слушаю, - заверила его Женевьев, начиная шуршать чем-то на другом конце провода. Видимо, опять поглощала шоколадные конфеты, которые сама же себе и запрещала.

- Мне кажется, что я с ума сошел, - вышло жалобнее, чем Джареду хотелось бы. – Я пишу роман про Великую Французскую революцию, помнишь, рассказывал?

Женевьев издала неопределенный, но звучащий очень утвердительно хмык. Ужас постепенно отпускал, Джаред осторожно поднялся и, прихрамывая, спустился вниз. Доски на крыльце разлиновали солнечные лучи, и вся окружающая природа вовсе не выглядела опасной или чужой. Наоборот – Джаред настолько любил окружающее его великолепие, что не отказался бы полностью выкупить дом. Только чертовщина, творящаяся в уютных с виду комнатах, заставляла отказаться от неожиданной идеи. Ну, может, еще отсутствие необходимых средств.

- А перед самым отъездом я приобрел с рук шкатулку для писем. Вчера я нашел там письмо от собственного персонажа, ответил на него. А утром проснулся – письма нет, но зато написана сцена, которую я видел во сне, - чем больше Джаред говорил, тем лучше понимал, что единственное, что сможет сделать для него любой, выслушивающий подобный бред – вызвать санитаров.

- Ты давно пишешь или только начал? – неожиданно серьезно спросила Женевьев.

- У родителей написал основную часть, а сейчас дописываю первые сцены и финал.

- Опять с середины начал?

Во время совместной жизни Женевьев постоянно дразнила Джареда «серцеедом» за странную любовь к сердцевинкам фруктов, выпечки и привычки начинать роман с середины.

- Да. Так что ты скажешь?

- А ложишься как обычно? На час-два?

- Мне нужно работать, я не могу тратить время на сон.

- Отлично, - Женевьев заметно повеселела. – А теперь послушай умного доктора…

- Ты же гинеколог, - заметил Джаред.

- Сейчас это не главное. Во-первых, если ты не перестанешь лишать свой организм сна, то твои персонажи когда-нибудь начнут плясать канкан в доме. А во-вторых, Джаред, ты разве не помнишь, что случилось во время последних глав предыдущего текста?

Джаред, вздохнув, почесал в затылке – он отлично помнил, как выскочил прямо в разгар вечеринки из комнаты, потому что ему показалось, что он увидел девушку, о которой писал. На самом деле одна из подруг Женевьев сделала стрижку и надела красный кардиган, который внезапно снова вошел в моду.

- Думаешь, я не псих? – жалобно уточнил он, пытаясь отковырнуть щепку от пола.

- Ты писатель. Это не лечится, - Женевьев вздохнула и спросила. – Я пойду? Главное, помни, что ты управляешь персонажами, а не они тобой.

- Ладно. Спасибо, милая. Я посвящу книгу тебе, моему лечащему врачу.

- Если ты скажешь, что я твой лечащий врач, то я проберусь к тебе в дом, и плен у Мизери покажется курортом по сравнению с…

- Тоже тебя люблю, - заверил Джаред и отключился.

Сразу подняться к машинке он все-таки не смог. Конечно, Женевьев говорила очень убедительно, но… Посидев пару минут на причале и поболтав ногами в прохладной воде, Джаред достаточно успокоился и нашел в себе силы поверить в чудо, переписку с выдуманным графом и сны из другой реальности.

Медленно дойдя до дома и уничтожив на кухне три пачки жевательного мармелада со вкусом колы, Джаред вернулся к ремингтону. Он убрал напечатанные главы в папку с другими частями романа и задумчиво посмотрел на чистый лист. Далее викарий оставался на земле графа, только в конце романа попадая на казнь. Но…

В шкатулке что-то щелкнуло, и крышка откинулась назад. В глубине шкатулки лежала записка, сложенная напополам. И на галлюцинацию она не слишком походила, хотя Джаред предполагал, что так считают все психи.

Он развернул ее, с неожиданной жадностью читая ровные строчки:

 

Простите меня за окончательное пренебрежение всеми правилами приличия. Я уповаю только на ваше великодушие.

Карета уже подана, и я отправляюсь в Париж, чтобы не дать смертельному яду иссушить мое сердце. Надеюсь, что по возвращению вы выслушаете меня и не проклянете за те мысли, что одолевают меня днем и ночью.

Помолитесь за мою душу, большего и не нужно.

 

Джаред пришел в себя от того, что руку свело спазмом. Судорожно скомкав бумагу и кинув ее обратно в шкатулку, он, пошатываясь, пошел за виски.

 

***

Джареду казалось, что все время написания проклятого романа он находится то в состоянии постоянного недосыпа, то – изрядного подпития. Конечно, Хэмингуэю систематическое нахождение в объятиях зеленого змия нисколько не мешало, но Джаред понимал, что в его случае после следующего бестселлера придется заменять печень.

Виски осталось совсем на донышке, и Джаред даже не стал наливать его в стакан, закинувшись прямо из горла, как оборванный бродяга с железнодорожной станции. С маргинальным элементом его роднило и место употребления спиртного – он уселся на пол в комнате, у стены, вытянув уставшие ноги.

Мир умиротворяющее покачивался перед глазами, то и дело выпадая из фокуса, но зато о записке Джаред почти не вспоминал. Конечно, когда не вспоминал, что давно не вспоминал… Поймав себя на показавшимся невероятно забавном логическом парадоксе, Джаред расхохотался, а потом закашлялся. Горло, кажется, забыло, что способно издавать нормальные человеческие звуки.

В качестве завершения великолепного дня лампочка под потолком мигнула, и дом опять погрузился в темноту. Джаред попытался встать, со звоном уронив на пол стоявшую рядом пустую бутылку. Со сгустившейся вокруг тьмой мир перестал умиротворять. Предметы меняли свои очертания, становясь кошмарными химерами, пародией на себя самих.

Джаред, держась за стену, снова спустился вниз, прикидывая, не выдать ли себе медаль за героическое и каждодневное покорение вершин, но решил сохранить подвиг лишь в собственном сердце. Затуманенный алкоголем разум с гордостью осмотрел только что созданную им пафосную цитату и сохранил ее для потомков. Из зеркала на первом этаже на Джареда пялился монстр с черными провалами глаз и постоянно гримасничающим лицом. В детстве зеркало так сильно пугало Джареда во время ночных пробуждений, что родители срочно изменили дизайн комнаты так, чтобы сын не рехнулся в нежном возрасте.

- Тебя нет, - неуверенно сообщил Джаред, отвернувшись и выходя на улицу. Даже воздух казался не прозрачным, как обычно, а пепельно-серым, клубящимся, как диковинный дурман.

Сарая на месте не оказалось. Джаред почувствовал, как от липкого, костлявой лапой сжимающего внутренности ужаса, он мгновенно трезвеет, наконец, понимая, что вокруг творится окончательная чертовщина.

Сжав в руки в кулаки и стараясь, чтобы зубы перестали выстукивать победную песнь страха, Джаред прошел через дом насквозь, выйдя к причалу, смутно понимая, что с этой стороны сарай точно не появится.

На самом краю причала стояла до боли знакомая фигура в длинном черном одеянии, чье название от всего происходящего начисто выпало из памяти.

- Что, Джаред, не ожидал меня увидеть?

Отшатнувшись назад, Джаред упал на крыльцо, судорожно пытаясь подняться. В голосе викария смешался человеческий голос, рычание своры диких собак и визг забиваемой свиньи.

- Думал, что сможешь натворить дел и сбежать? Легко убивать людей?

Фигура дрожала и дергалась в воздухе, как плохое изображение из телевизора, а потом она вдруг начала стремительно приближаться, исчезая в одном месте и появляясь в другом.

Джаред замычал, чувствуя, что не может пошевелиться, позвать на помощь или хотя бы закрыть глаза. А викарий уже склонился над ним – точная копия самого Джареда с синевато-белой кожей, черными провалами глаз, обдав его запахом гниющей плоти и прелой земли.

- Зачем ты убил меня, Джаред? Зачем кормил нашими телами собственное честолюбие? Тебе понравилось, а? Вкусно?

Джаред, наконец, заорал и… проснулся от собственного голоса. Лампочка по-прежнему освещала комнату, уголок смятой записки торчал из шкатулки, но это казалось Джареду не таким уж и пугающим после приснившейся ему жути.

Он выкинул бутылку с остатками виски в корзину для бумаг и сел за машинку. Никогда еще Джаред так четко не осознавал: либо он допишет чертов текст, либо его заберет отсюда бригада санитаров. Причем с историческими реалиями стоило закончить: Джаред даже не хотел открывать Кабанеса, чтобы уточнить пару спорных моментов в тексте. Граф и викарий героически погибнут, роман станет бестселлером, следующую книгу Джаред Падалеки будет писать о чем-нибудь веселом и жизнеутверждающем. Например, о собаках.

Джаред очень любил собак, и знал тысячу историй от знакомых собачников – так что с материалом проблем не возникло бы. И потом лучшие друзья человека вряд ли придут к нему в пьяном кошмаре, чтобы предъявлять претензии.

Писать не хотелось, Джаред уже не раз сталкивался с таким жутким состоянием, когда чистый лист бумаги вызывал тоску и едва сдерживаемую тошноту. Хотя нет – сегодня за тошноту отвечало виски.

Он начал набивать предложения, даже не отслеживая опечатки, которые буквально испещрили текст. Правки осуществлял его агент, а по совместительству еще и контрольная группа читателей, корректор и редактор. Куда текст следовал дальше и кто переводил его в электронный формат, Джаред не знал, но заранее сочувствовал этому ангелу от издательского дела.

Викарию следовало собраться, попутно размышляя о бренности всего сущего и тяжести испытаний, который Господь обрушил на Францию, потом помолиться и отправиться в путь.

Пальцы сразу же заболели от силы ударов, которые Джаред обрушил на несчастные клавиши. Он никогда еще не работал с такой истерической поспешностью, словно через минуту полиция конфисковывала все имущество, включая бумагу, чернила и ремингтон.

Викарий послушно, как и следовало придуманному персонажу, выполнял все предписанные ему действия. И раньше Джаред так пристально не следил бы за этим, словно он мог печатать одно, а на бумаге бы появлялось другое.

Звонок телефона в первый раз в жизни напугал Джареда до полусмерти. Трубка с легким жужжанием ползала по полу, где ее непутевый владелец днем ранее предавался алкогольному забытью, и требовала немедленного внимания.

- Привет, Джей, - голос Тома стал якорем, удерживающим Джареда в реальном мире. Не так-то просто оказалось отделаться от мыслей, что сейчас в трубке зазвучит голос мертвеца, как в нежно любимом американцами фильме «Звонок».

- Привет, - отозвался Джаред, откашлявшись, чтобы не напугать Тома пьяным сипом.

- Как дела с рукописью? – жизнерадостно осведомился Том.

- Почти готова.

Джаред с трудом поборол в себе желание отозваться о состоянии рукописи нецензурно – ему казалось, что текст превратился для него в дамоклов меч, зависший над головой.

- Отлично. Тогда позвони мне на следующей неделе, я выделю тебе день. Уже мечтаю увидеть роман во всем его великолепии. Мы заработаем миллионы на этой теме.

Джаред издал странный звук и понадеялся, что Том воспримет его, как свидетельство восторга.

- Хорошо.

Короткие гудки в трубке вызвали неожиданную вспышку ярости. Тому-то хорошо говорить – просиживает штаны в офисе, а Джаред здесь с этим… этим… Роман напомнил Джареду приснопамятного ребенка Розмари, который только и жаждал смерти создателя.

На одном из семинаров по литературному творчеству пожилой, исписавшийся мужчина, представившийся им на первом занятии как старина Сэм, говорил, что в литературе есть запретные темы, которые никто не должен использовать ни для наживы, ни для самореализации.

Джареду на мгновение захотелось скинуть листы в огромный таз для белья, стоявший в кладовке, залить их жидкостью для розжига и чиркнуть спичкой. А потом сказать Тому, что роман пропал, исчез, испарился…

Джаред закрыл лицо руками и беззвучно захохотал. Чувство юмора, как последний щит разума, высветило ситуацию во всей ее абсурдной неприглядности: полубезумный писатель, накаченный виски, видит дьявольщину в каждом углу.

Главное, не хохотать, рассказывая о пропаже текста Тому – не то отдых в психушке станет явью.

Джаред вылез из-за письменного стола, выключил свет, вздрогнув, когда комната погрузилась во тьму, и пошел спать. Роман стоило дописывать на трезвую голову, и Джаред надеялся, что мертвецы привиделись ему только из-за виски.

 

***

Уже знакомое ощущение отчуждения тела подсказало Джареду, что он опять видит происходящее в другой, весьма бесцеремонно вмешивающейся в реальность жизни. Что ж, по крайней мере, этот викарий дышал и жил, в отличие от посетившего в кошмаре. Вот только… Джаред вгляделся пристальнее в ладони, которые от отчаяния и тоски изучал викарий: конечно, не чета графским, не привыкшим к простому труду. Приглядевшись, Джаред понял, что дело вовсе не в руках – викарий впервые на его памяти переоделся в светскую одежду.

Но какого же черта?! Джареда охватил невероятный гнев: его собственные, придуманные персонажи творили, что хотели. И кем при них считался он сам? Придатком к печатной машинке?

Джаред попытался заставить чужое тело подчиниться, но не смог даже заставить викария лишний раз моргнуть, впустую беснуясь в клетке сна. Наконец, устав от ярости, Джаред огляделся, прикидывая, куда нелегкая занесла персонажа. По всему выходило, что в чей-то дом, причем не в деревне, а в городе. Единственное место, куда мог отправиться блудный викарий – Париж.

Пока Джаред изучал небогатую, но добротную обстановку, викарий поднялся на ноги и принялся шагать по комнате, едва удерживаясь от того, чтобы начать бросаться на стены, как пойманное животное. В его душе смешалась тоска и боль, ярость и вина, страх и надежда. Он изнемогал от желаний, которые Джаред никак не мог уловить: терзала ли его вина за слова, сказанные графу, пылало ли в груди желание отомстить?

Измученный он упал на колени, заставив Джареда взвыть от резкой боли – почему-то обратная связь действовала прекрасно, тогда как управление телом полностью отсутствовало – и принялся истово молится. Джаред замер, буквально сметенный силой чужой веры.

По правде говоря, Джаред не верил в Бога. Он знал, что религиозные люди подчас готовы уничтожать и клеймить таких, как он, изгоняя из лона вроде бы всепрощающей религии. Но искренность и сила слов викария смогла бы растопить даже самое циничное сердце. Тот боялся за графа, в его памяти то и дело всплывали все ужасы, что творились в охваченном революцией Париже, и он благодарил Бога только за то, что графа не растерзали на улице, как многих других, а отправили в Консьержери, где он ожидал судебного приговора.

Но о помиловании не стоило даже и мечтать. Джаред досконально проштудировал Кабанеса и знал, что о милости в подобное смутное время не приходилось говорить. Казнили всех: женщин, мужчин, разных сословий и возрастов. Единственное, что спасало женщин – беременность, и в отчаянии они спали с кем попало, надеясь понести, а порой и просто обманывали судей. Заявление о беременности давало им несколько месяцев отсрочки, а потом некоторые признавались в обмане, но зато принимались доказывать, что беременны в этот раз.

Граф такими уловками воспользоваться не мог, так что только чудо, о котором просил викарий, могло его спасти.

Дверь распахнулась, впуская в комнату новое действующее лицо: крепко сбитого парня с серыми глазами и явно в прошлом свернутым носом – Джаред порылся в памяти, пытаясь понять, писал ли он о таком. Почему-то всплыли строки: «единственное, что меня печалило, когда я покидал Амьен, было расставание с другом», и Джаред понял, что видит перед собой того самого друга, которому не хотел уделять больше нескольких слов в рукописи.

- Скажите, что надежда есть! – пыл, с которым викарий рванулся навстречу вошедшему, заставил того отступить.

- Сядьте, - буркнул он. – Новости не слишком хороши.

Викарий сел на колченогую табуретку, сжимая кулаки так, что ногти впивались в кожу, оставляя лунки.

- Я был в тюрьме, мой дядя работает там тюремщиком, ты знаешь. Судебный процесс назначен на завтра, но никто не сомневается, что голова твоего графа завтра полетит с плеч.

Джаред услышал сдавленный стон, и так и не понял – то ли его ужас разомкнул уста викарию, то ли тот сам не выдержал.

- В Консьержери не такие уж и ужасные условия – там разрешены свидания с близкими, да и имеется колодец, в котором некоторые заключенные стирают верхнюю и нижнюю одежду, - принялся нелепо и растерянно рассказывать беглый священник – по всему выходило, что друг викария в начале Революции покинул семинарию и присоединился к восставшим.

- О чем ты говоришь? – неожиданно спокойным голосом спросил викарий, и его друг отшатнулся.

- Послушай, я пытался. Ничего не сделать. О каком побеге может идти речь? И потом… Ты сам говорил об испытаниях, посланных свыше – вот они твои испытания. Ведь никто не может снести больше, чем ему отмеряно, верно?

- Ты… - викарий вскочил, завалив табуретку на пол. – Кем бы ни подстроено это испытание – это не Божьих рук дело! - его крик – отчаянный, почти звериный – отразился от стен комнаты и затих. В воздухе ощутимо разлилось напряжение, буквально искрящее в могильной тишине.

- Я сделал все, что мог, - устало повторил викарию беглый. – Я хочу, чтобы ты покинул мой дом завтра утром. Ты не понимаешь, какое дело вершится сейчас на улицах Парижа.

Джаред очень бы хотел в непопулярных выражениях объяснить, что думает по поводу творящегося в городе, но снова не смог подчинить себе тело.

- И… Он передал.

На стол упала перевязанная бечевкой бумажка, жалкая пародия на обычные, заверенные печатью письма. Викарий дождался, пока его друг поднимется наверх, и, пошатываясь после выплеска эмоций, поднял табуретку и подрагивающими руками принялся распутывать узел.

 

Дорогой друг,

И снова я жертвую приличествующими вступлениями, но на этот раз исключительно из экономии чернил, которые мне достал ваш старый приятель. Единственное, что меня тревожит – ваше пребывание в Париже. Прошу, заклинаю вас – уезжайте, как можно скорее. Возможно, наши земли минует царящее в Париже безумие.

Я знаю, что казнь назначена на завтра, а суд всего лишь последнее театральное представление перед окончанием отмеренного мне судьбой срока. Я не боюсь.

Все случившееся всего лишь расплата за тот грех, что я совершил в своей жизни. Примите же мою исповедь, и надеюсь, что вы отпустите мне грехи. Я пал настолько низко, что отверг самое ценное из подаренных нам Господом даров – любовь к женщине. Они не зажигали во мне того огня, что мгновенно вспыхнул при виде ваших глаз. Я подозреваю, что именно наш разговор заставил ваших родственников отослать вас так далеко от меня, связать вас обетами и клятвами.

Я не умаляю своей вины, но она терзала меня с ужасающей силой все эти годы. Когда я узнал, что вы приезжаете, то едва не лишился рассудка от радости. И мое первое письмо – жалкая попытка оправдать свой визит.

Я лгал и изворачивался, как мог, но когда я увидел вас, то понял, что не смогу ввергнуть вас в геену огненную вместе со своей истерзанной душой. И я избрал неверный способ избежать встреч.

Завтрашняя казнь – мое наказание за распутные мысли, что посещали меня день за днем, и постыдные желания, сжигавшие мою плоть.

Я столько хотел бы вам сказать, но боюсь, что чернил не хватит. Я завершаю письмо строками, которые, увы, принадлежат не мне.

Люблю — и в этом честь моя;
Никто из смертных, знаю я,
Не испытал подобной страсти,
И чем бы ни грозил мне рок —
Смерть не страшна мне, видит бог:
Ведь жизнь моя — лишь в Вашей власти!
Смиреннейшие из людей,
Склонясь во прах у алтарей,
Ища богов благоволенье,
Сжигают только фимиам;
А я, верша служенье Вам,
Решаюсь… на самосожженье!
Монархи — баловни судьбы:
Сеньоры наши — им рабы,
Стихии им подвластны тоже,
Весь мир — их замок родовой;
А я владею — лишь тюрьмой,
И мне она всего дороже…*

 

Помолитесь за мою душу и уезжайте.

 

- Я должен проснуться, - неожиданно четко произнес викарий, и Джаред открыл глаза. Судя по всему, он проспал часа четыре, не больше – за окном загорался восход, а стопка листов около машинки подросла.

Джаред с такой скоростью принялся перелистывать бумагу, что несколько раз порезался, символично заляпав листы с последним письмом графа и словами беглого священника кровью.

В следующей главе графу предстояло умереть, но Джаред понимал, что не сможет такого допустить: плевать на достоверность, плевать на гонорар, плевать на всех. Его заботила только внезапная исповедь графа и на миг зародившаяся в душе викария радость, что его чувство не безответно. Но счастье не прожило и секунды, погребенное под мыслями о том, что завтра душа графа отлетит к небесам.

Изо всех сил двинув кулаком по столу, Джаред смел листы, с шелестом обрушившиеся на пол. Больше всего на свете он мечтал спасти графа, но чертова история, чертов дом… Если оставить роман незаконченным, то во сне он увидит концовку, и дело закончат без него.

Джаред с воем повернулся на пятках, едва не уронив стул. Ему хотелось биться о стены и грызть собственные руки, как пойманному в капкан зверю. История брала над Джаредом верх и не имело значения, чего он хотел.

- Ну нет! Сука, ты попляшешь еще! – Джаред рухнул на стул, судорожно заправляя лист в ремингтон и оставляя на белой поверхности красно-коричневые следы. Стук клавиш молоточками отдавался в голове:

«Одна из стен камеры внезапно осветилась изнутри, будто сияние ангельского нимба, и граф увидел сквозь этот свет дорогу, ведущую к острову, и двухэтажный дом, отдаленно напоминающий крестьянский. Около дороги стояла странная черная повозка, и граф, завороженный этой картиной, шагнул вперед, чувствуя, как лицо обдает свежий, напоенный соснами и водой воздух».

Джаред уже не думал о стилизации написанного, просто вбивал то, что хотел больше всего на свете. Перед глазами вспыхнули черные круги, и Джаред, точно пьяный, выбрался из-за стола и обрушился на кровать, успев подумать только об одном: «Только бы без снов».

 

***

Сначала Джареду показалось, что кто-то изо всех сил колотит по днищу огромной бочки. Сквозь неплотно прикрытые шторы в комнату проникали солнечные лучи, беззастенчиво оглаживающие часть плеча и спину. Джаред вздохнул, окончательно возвращаясь в реальность, только сейчас осознав, что это не бондарь пришел поработать к нему под окна, это кто-то стучит в дверь, причем, судя по все усиливающейся интенсивности ударов, уже давно.

Едва не свалившись с кровати, Джаред судорожно натянул футболку, которую снял не то ночью, не то еще до написания последнего куска – память затеяла игру в прятки в самый неподходящий момент – и рванул вниз. Лестница на этот раз не приготовила никаких сюрпризов, так что обошлось без сломанных ног и свернутой шеи, хотя Джаред перескочил через несколько ступенек и второпях занозил босую ступню.

Неизвестный посетитель никак не хотел угомониться, видимо, перейдя на пинки ногами. Джаред распахнул дверь, смутно надеясь на чудо, и едва не охнул от разочарования, скользнув взглядом по фигуре. Незнакомец, одетый в джинсы и светло-коричневую куртку, обернулся, настороженно вглядываясь в лицо Джареду.

- Простите за настойчивость, - неожиданно низким, хрипловатым голосом начал он. – Я…

Джаред всматривался в чужое и одновременно такое знакомое лицо, не вслушиваясь в сбивчивые оправдания – его граф, во плоти, образца двадцать первого века стоял перед ним. Кожа, не скрытая белилами, оказалась покрыта брызгами веснушек, около глаз стали видны морщинки, лучами расходящиеся от уголков.

Джаред кивнул, расслышав вопросительную интонацию в голосе собеседника и снова вернулся к изучению будто сошедшего со страниц почти оконченного романа видению. Зеленые глаза, очерченные губы, идеальные скулы… Поймав себя на том, что все кивает, кивает и кивает, Джаред усилием воли вернул себя в реальность, успев уловить:

- …но если я не вовремя, то…

- Все в порядке! Зайдите, выпейте кофе, - Джаред чувствовал, что медленно сходит с ума – он вполне смог бы затащить парня в дом силой, если бы тот отказался.

- Не откажусь, - улыбка скользнула по лицу, как луч, пробившийся сквозь тучи, и так же быстро погасла. Настороженность окутывала гостя плотным коконом, не давая Джареду подойти ближе.

- Это дом моих родителей. Я давно сюда не приезжал… Ох, извините, совсем замотался – я Дженсен Эклз.

Подавив порыв снова начать идиотически кивать – вот же привязчивый жест – Джаред, спохватившись, тоже представился:

- Джаред Падалеки, - он щелкнул кнопкой чайника и осторожно спросил: - Я оставлю вас на пару минут – только что встал и еще не успел одеться.

Дженсен кивнул, задумчиво оглаживая бок старого шкафа с какими-то сувенирами на полках. Не желая встревать в чужое общение с домом, Джаред поднялся наверх, быстро переоделся в чистые вещи, надеясь, что не выглядит конченым психом. Потом так же быстро и нервно почистил зубы, и с рекордной скоростью побрился, пару раз ощутимо порезавшись.

Джаред медленно выдохнул, убеждая себя, что Дженсен ему не привиделся, и медленно, пытаясь произвести впечатление нормального, но творческого человека, спустился по лестнице. Постоянные пробежки явно заменили ему спортзал и личного фитнес-инструктора.

Дженсен обнаружился за столом – он прослеживал кончиком пальца линии на скатерти, и Джаред едва не потерял самообладание, наблюдая, как изящная для мужчины кисть движется по столу.

- У меня только растворимый, но я клянусь, что его вполне можно пить, - достав две кружки, Джаред быстро сделал кофе, едва не расплескав половину чайника на пол и собственные джинсы.

- Верю. Я, наверное, не вовремя? Выдернул вас из постели, барабанил в дверь, как помешанный… Понимаю, что это звучит странно, но мне казалось, что я обязан попасть в дом.

- Я писатель, меня ничто не удивит, - Джаред поставил чашку перед Дженсеном и устроился напротив, прикидывая, стоит ли ради приличия пару минут поизучать напиток, или же, оправдывая все писательскими привычками, продолжить изучения повадок реинкарнации графа.

В жестах и движениях Дженсена осталось что-то такое неуловимо аристократическое, что-то похожее на неотъемлемое внутреннее достоинство – непрошибаемая уверенность в том, что ты имеешь право занимать место в жизни и действовать сообразно привычкам.

- На самом деле, я бы хотел забрать из дома несколько коробок с чердака, - Дженсен сделал глоток и вдруг открыто и  светло улыбнулся: – Знаете, такой же кофе делала мама, когда я приезжал.

- Конечно, - Джаред заулыбался в ответ, испытывая жуткое желание схватить графа… то есть Дженсена, за руку и убедиться, что тот реальный.

Одним глотком допив кофе, Джаред поставил чашку в раковину и уже хотел предложить Дженсену собственную помощь в транспортировке коробок, как вдруг тот с отсутствующим видом протянул:

- Стихии им подвластны тоже, весь мир — их замок родовой.

Воздух в  легких внезапно закончился, и Джаред просипел, ужасаясь звуку собственного голоса:

- А я владею — лишь тюрьмой, и мне она всего дороже… Господи, - глядя в искаженное непонятным чувством лицо Дженсена – страх? непонимание? надежда? – Джаред сделал два неуклюжих шага к нему, а потом упал на колени.

- Я с начала недели вижу сон, - Дженсен сполз со стула на пол и бережно коснулся рукой лица Джареда. – О собственном замке, титуле… О тебе, - удивленно завершил он, словно не верил языку.

- Если я сейчас сплю или галлюцинирую, то я хочу спать вечно, - обращаясь к неизвестному кукольнику, подсунувшему ему идею с Революцией, пробормотал Джаред. Его било в ознобе, как заболевшего, а руки налились свинцом – он хотел бы не просто коснуться, а скорее намертво вцепиться в Дженсена и не отпускать его, по крайней мере, неделю.

- Какое-то сумасшествие, - Дженсен поднялся на ноги, вздергивая за собой и Джареда. А потом подался вперед, нарушая все возможные правила игры, которые оптимисты называли жизнью, и поцеловал.

В ушах у Джаредп зло и визгливо свистнул ветер, а перед глазами замелькали частично размытые картинки: площадь, залитая солнечным светом, собирающиеся люди и возведенная в центре, как сцена – гильотина.

Конечно же, чертова история не подчинилась ему – он словно марионетка набирал пришедшие на ум картинки, но не смог ни на йоту изменить конец, когда попытался проявить собственную волю.

- Все началось с идеи романа, - зашептал Джаред, путаясь в словах, как пьяный. – И я решил писать о жертвах Революции…

- Я никуда не ухожу, - Дженсен потянул его к дивану, притулившемуся у стены. – Тише, не торопись. Мы успеем обо всем поговорить.

Восприняв последнее, как разрешение, Джаред, наконец, притянул к себе Дженсена, чувствуя, как быстро и сильно бьется у того сердце, и едва не разрыдался от облегчения. Весь кошмар и ужас последних дней, мысли о сумасшествии случились не напрасно – он получил Дженсена, а на остальное не стоило тратить нервы.

В следующую минуту Джаред с удивлением обнаружил, что Дженсен умудрился завалить его на диван, при этом даже не приложив головой о валик – с ростом Джареда все его предыдущие любовники так или иначе промахивались с вычетом траекторий.

- Я надеюсь, что не насилую тебя, пользуясь твоим состоянием, - прошептал Дженсен ему на ухо, и от кошачьих вибраций его голоса, Джаред едва не спустил в штаны, как подросток.

- Все по обоюдному желанию, - заверил он, с ужасом понимая, что голос постоянно сбивается – то считает себя сломанным радиоприемником, то дает петуха.

- Отлично, - Дженсен стянул футболку с Джареда, сам при этом оставаясь до такой степени неприлично одетым, что Джаред с огромным удовольствием помог справедливости восторжествовать – куртка и клетчатая рубашка улетели в ближайший угол.

Нож гильотины отражает солнечный блики, народ недовольно гомонит – осужденных все никак не выводят на площадь.

Дженсен стянул с него джинсы вместе с бельем, с видимым удовольствием проводя ладонью по животу и бедру Джареда. Тот все никак не мог остановить сумасшедший круговорот картинок в голове, только шипя и всхлипывая от отдающихся в паху ощущений.

- Черт, - Дженсен замер, закусив губу – одно это зрелище свело бы с ума любого мало-мальски дееспособного человека. – Смазка…

- Наверху, в боковом кармане сумки, - Джаред будто на моментальной фотографии запечатлел для себя росчерк румянца на скулах Дженсена, а потом едва не застонал от ощущения пустоты, когда Дженсен, придерживая собственные джинсы, отправился по чертовой лестнице вверх.

Под вой и улюлюканье на площадь выводят несколько человек, и Джаред… или викарий видят среди них графа. Его лицо отрешенное и надменное, как у греческой статуи, и Джаред рвется вперед сквозь жаждущую крови толпу.

И как он не понял, какое именно чувство владело викарием во время первого разговора – будучи сам геем, он ни на минуту не задумался о том, что духовное лицо может испытывать такие чувства?

Дженсен коснулся ледяными от волнения пальцами бедер Джареда, и тот вскинулся, открывая глаза. События Франции давно канули в Лету, а Дженсен склонялся над ним сейчас, живой и невредимый.

- Только быстрее, - почти проскулил Джаред, нетерпеливо оглаживая плечи и спину Дженсена. Кажется, вселенная делала им подарок, давая новый шанс.

- Твое желание – закон, - Джаред увидел, как влажно сверкнула полоска зубов между умопомрачительных губ, а потом Дженсен вошел в него одним толчком, едва не выбив оставшийся в груди воздух.

Джаред, зарычав, подался вперед, позволяя Дженсену входит глубже, чувствуя, как под веками пляшут искры, а с губ срываются звуки мало подходящие для рейтинга семейного просмотра. Дженсен облизал губы, а потом начал двигаться, все ускоряя и ускоряя темп. Диван под ними явно умолял о снисхождении, рассыпаясь в целой симфонии скрипов.

- Никогда не смей больше умирать на моих глазах, - прошептал Дженсен и впился в губы Джареда требовательным поцелуем.

Джаред не ошибся в расчетах, викарию действительно пришлось умереть от рук обезумевшей толпы раньше, чем графу, голова которого несколькими минутами позже скатилась в корзину.

- Я больше не могу… Я… - Джаред изогнулся, сжимаясь вокруг члена Дженсена и ощущая, как живот забрызгало спермой. Дженсен содрогнулся, кончая, и в этот самый момент диван издал предсмертный хруст, и три ножки из четырех приказали долго жить.

Джаред ударился затылком о валик, изо всех сил цепляясь за плечи Дженсена. Тот странно хмыкнул, а потом расхохотался так заразительно, что Джаред тоже не удержался и присоединился к неожиданному веселью.

- Чертова мебель, - Дженсен приподнялся на локтях, оглядывая помещение со странного ракурса. – Давно уже готовилась отправиться на тот свет.

- Угу, - глубокомысленно ответил Джаред, пытаясь подавить улыбку – он давно уже не чувствовал такого ничем не замутненного счастья.

- Душ работает? – Дженсен встал и помог подняться Джареду.

По пути наверх – Джаред все никак не мог отпустить ладонь Дженсена, словно маленький – они заглянули в комнату с печатной машинкой. Ремингтон сыто поблескивал клавишами, но ни шкатулки, ни писем, ни напечатанных страниц на столе не оказалось.

- Душ вмещает двоих, - заметил Дженсен, и Джаред послушно последовал за ним в ванную. Его роман только начинался, и только идиот отказался бы от такого заманчивого развития сюжета.

 

Эпилог

- Джей… Почему ты не написал роман о Революции? Ты ведь смог бы восстановить сцены.

- Знаешь, истории о любви с плохим концом или же становятся бестселлерами, или дешевыми романчиками.

- И?

- Не с нашим везением, Дженсен. Не с нашим.



Сказали спасибо: 52

Чтобы оставить отзыв, зарегистрируйтесь, пожалуйста!

Отзывов нет.
Логин:

Пароль:

 запомнить
Регистрация
Забыли пароль?

Поиск
 по автору
 по названию




Авторы: ~ = 1 8 A b c d E F g h I J k L m n o P R S T v W y а Б В Г Д Е Ж И К м Н О п С Т Ф Х Ч Ш Ю

Фанфики: & ( . « 1 2 3 4 5 A B C D F G H I J L M N O P R S T U W Y А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я

наши друзья
Зарегистрировано авторов 1418