ГлавнаяНовостиЛичная страницаВопрос-ответ Поиск
ТЕКСТЫ
1803

Эпицентр

Дата публикации: 08.11.2017
Дата последнего изменения: 08.11.2017
Автор (переводчик): libela;
Пейринг: Джаред / Дженсен;
Жанры: ангст; нон-кон; ПВП; первый раз; юст;
Статус: завершен
Рейтинг: NC-17
Размер: мини
Предупреждения: Спорный нон-кон, фест тайм для Джареда, травмирующее проникновение.
Примечания: По заявке 3.98 третьего тура Джаред-топ кинк-феста. <i>Дженсен строгий начальник, Джаред нерадивый подчиненный. Хочу, чтобы во время выговора Джаред прервал Дженсена на полуслове и жестко оттрахал того прямо на рабочем столе.</i>
Глава 1

Метёт. Налетает внезапно и вьюжит. От резких порывов ветра вздрагивают стекла.

От слов, которые разносятся в комнате, гудит в голове. Нарастает гулко и звучно, молотом отдается в висках. Кажется, вибрируют даже стены и пол.

Это продолжается уже минут десять. Это не в первый раз, и снова то же — ледяная отчетливость слов и озноб сотрясающий тело в ожидании, когда все закончится.

Еще минут пять — максимум. Еще несколько панических мгновений — и все. Главное — не отвечать ничего. Главное — молчать. Какими бы ни были обвинения — настоящими или выдуманными — не думать, не реагировать, не смотреть…

— Смотрите на меня, Джаред. Пол, в который вы смотрите, такой же дубовый, как вы. Ваша тупость не перестает удивлять. Между белым и черным цветом есть небольшая разница, не находите? Макеты должны были быть белые. Не черные. Белые.

Снег. Белые хлопья, как свихнувшиеся осы кружат за окном. Зло жалят стекла. Джаред думает, что если распахнуть окно настежь, они ворвутся в комнату роем, плотно облепят лицо, забьют уши, глаза, и тогда станет тихо и темно. Тихо и темно. Тогда он больше не сможет видеть этого человека в костюме, его яркий подвижный рот. Не сможет больше слышать слова — холодные, черные. Белый снег милосерднее, он избавление, стоит только сделать несколько шагов до окна...

Но Джаред стоит на месте, опасаясь пошевелиться, проклиная себя за бессилие, лишь сжимая намертво кулаки. Он пытается вслушиваться в еле различимый шум проезжающих машин на улице, только чтобы не понимать смысла слов. Только, чтобы не понимать ничего. Он смотрит на размыкающиеся артикуляцией губы, которые выкачивают из него способность трезво мыслить, способность возражать — все, до дна.

— До сих пор вы здесь только потому, что за вас просил ваш отец. Я уважаю мистера Джеральда Падалеки. Он успешный и умный человек. К сожалению, но стоит признать, что его сын рохля, неудачник, не способный принимать самостоятельных решений. Мне надо было раньше задуматься, почему он не взял вас работать к себе. И, кстати, внутренняя галерея в проекте в стиле римской термы выглядит очень достойно. Выглядит так, словно это не ваша идея. Нет желания рассказать, как она попала вам в голову?

Джаред прикладывает усилие, чтобы сглотнуть — горло сдавливает и саднит. Его единственное желание сейчас — не ощущать ничего, только бы перестать обмирать от унижения, от чувства собственной ничтожности. В голове набатом начинает звучать голос отца: «Таким мямлям, как ты, у меня не место. Больше никакой опеки. Если хочешь чего-то достичь, научись выживать самостоятельно».

Невозможно. Наверное, это очередная злая издевка? Ведь отец не мог, не из-за него он здесь, да? Джаред хорошо уяснил: ему никогда не стать таким, как отец, а тот никогда не поймет, каково это — быть главным разочарованием в жизни. Вырасти, но по-прежнему чувствовать себя так, словно собственное тело тебе велико. Словно ты бьешься в нем немо, неслышимый, а оно само решает, сколько тебе еще сидеть взаперти и когда выпускать на свободу. И это так… так беспомощно, когда ты будто подглядываешь через свои же зрачки, как в замочную скважину...

Потерянно мечущийся взгляд наконец фокусируется на глазах напротив. Джаред не знает, как такого цвета глаза могут смотреть абсолютно бесцветно. Он знает одно — чем дольше в них смотришь, тем больше шансов сделать что-нибудь страшное. Джаред теперь боится себя. Боится с того самого времени, когда увидел совсем другой взгляд, когда почувствовал влажное дуновение дыхания на шее.

Кисть в обхвате манжета белой рубашки широко рассекает воздух. Ноздри щекочет тонкий аромат дорогого парфюма. Владелец костюма приглаживает короткие волосы на затылке скупым, быстрым жестом.

— Про отца не знали? Понятно. Я устал ждать, пока вы выйдете из ступора, проявите себя хоть как-то. Два месяца я отклонял ваш проект, неплохой, кстати, проект. Придирался по мелочам. И что же? Вы все глотали. Молча соглашались со всем. Разве не я сказал вам сделать макеты черными? Взгляните на себя. Даже сейчас у вас трясутся руки, но вы продолжаете молчать, вы не в состоянии открыть рот, чтобы выплеснуть хотя бы часть своего негатива. Защищайтесь, отстаивайте свою точку зрения. Скажите, в конце концов, как меня ненавидите. 

На какой-то момент Джареда охватывает желание сказать, что его бросила девушка. Ушла, как только отец выгнал его из компании, лишил всякой поддержки, заявила — не чувствует перспектив. Что он уже полгода живет один и у него едет крыша от одиночества. Что раньше он жил здесь поблизости, а теперь снимает квартиру на окраине и добирается через весь город, простаивая длинные мили в пробках, потому что ему нужна эта работа. И еще потому…

Но именно это «еще» его и удерживает. Он понимает, что озвучив одно, уже не сможет остановиться, не сможет не сказать другое. А пока он не скажет, это все не по правде. Этого нет.

Джаред давит в себе это «нет», пока горло не перехватывает судорогой. Пока холод не наполняет его всего, туго и ломко натягивая каждый нерв. И тогда вместо тошнотворной жалости к себе он впервые чувствует злость. Злость к человеку, чье хмурое появление в офисе предваряет несущееся боязливым шепотком от стола к столу: «Опять не в себе». К человеку, который втаптывал в грязь остатки его самолюбия день за днем — просто так, ни за что. К человеку, который, оказывается, только делал вид, что не знает, как его зовут, первый месяц безбожно коверкая фамилию. А потом случился корпоратив на Новый год. Обычная пьянка, призванная сплачивать сотрудников, поднимать боевой настрой команды. Джаред не хотел идти и все-таки пришел, стоял от всех в стороне, скованный своей неуместностью, и оттого еще более неловкий. Но даже здесь его достал «костюм». Подошел, встал вплотную со стаканом в руке, поддел странным взглядом, сказал привычное, колкое: «А вам, я смотрю, нравится быть посторонним не только на работе. Хотя бы здесь попытайтесь включиться», и вдруг взял и подул на его шею расслабленными губами, отгоняя непослушную прядь волос. Джаред уже полгода на баб смотреть не мог. На баб не мог, а на мужика встало. Включилось, впервые. И потом всегда дрожало от него все внутри, так, что не обмануть себя, не сбежать. Джаред маялся невозможным и не знал, как себя вести, не знал, что делать. И никто бы не знал, окажись на его месте. Даже сам мистер «костюм», чей рот сейчас выводит презрительно:

— Не можете даже это? Вы полный ноль.

Джареда колотит. Он почему-то не чувствует ног, только вибрацию, которая мелко и гадостно поднимается откуда-то снизу в плечи. Последнее, что он чувствует — усилившийся до барабанной дроби стук крови в ушах.

— Ноль во всем. Жалкий тип.

Кто-нибудь заткните его…

Провал.

— Ненавижу, — собственный голос кажется Джареду чужим. Пальцы сводит от того, как он, комкая, дергает лацканы ненавистного пиджака на себя. Перед ним напряженно застывшее лицо человека, который не ожидал, на расстоянии выдоха:

— Без истерик, аргументируйте.

Время идет назад, когда это лицо заслоняет собой сразу все. У него черты давно сгинувших римских патрициев: чистый лоб, высокие скулы, тонкая переносица. Марк Виниций, Луций Корнелий, Тит Веций. Дженсен Эклз. Из-за него в проектируемой галерее появились черты императорских терм.

Джаред сутками сидел над архитектурой античности.

Джаред уверен, что помешался.

У его помешательства обманчивые зеленые глаза — ровная болотная ряска — нельзя растревоживать. Если не хочешь никогда не увидеть дна — нельзя.

— Я тебя... ненавижу... —  глядя в эти глаза и проваливаясь, замедленно, невменяемо шепчет Джаред, — а отца — за себя — еще больше. Сколько он тебе заплатил, чтобы ты меня мучил? Ты, садист...

— О, — Дженсена почти беззвучное. Это не удивление, не сомнение, не ирония. Одобрение — низкое, горловое. На какой-то миг кажется, что он только того и ждал.

У него очень горячие руки, не такие, как Джаред думал. Они почти обжигают, когда ложатся ему на запястья, сдавливают так, что фаланги пальцев прогибаются внутрь и белеют. Дженсен дышит медленно и глубоко. Каждое движение грудной клетки — новый толчок грудью в грудь. Вдох. Вдох. Вдох. Джареда бьет чужим нервным жаром. По спине между лопаток струится холодный пот.

Еще пару мгновений они стоят в странной сцепке, не двигаясь, не моргая, как будто сопротивляются притяжению столкнувших их силовых полей — до того момента, пока Дженсен не прищелкивает языком.

— Слабенький аргумент, — его выдох неотчетливо пахнет табаком и ментолом, и отчетливо — дрянной издевкой. — Я люблю мучить, так что твоему отцу это не стоит ни цента. Еще одна попытка?

 — Заткнись… просто заткнись… — Джаред почти умоляет. Он не может дышать, не может сам отодрать от него своих рук. Он все еще ждет, что Дженсен прикрикнет, оттолкнет, среагирует как-то физически. Собственное движение бедер в попытке от него отдалиться, только усиливает трение паха о пах — вставший член упруго таранит чужое бедро. Это неправильно, ненормально, но границы нормы стираются, остаются только разметки.

Дженсен сужает глаза. Его голова откидывается чуть назад, в лице что-то вздрагивает, губы раскрываются с глумливой нежностью:

— Тише, не упади в обморок, деточка.

У него удивительно мягкие губы. Ямочки в углах рта на изломах — там, где заканчивается интерес и начинается скука.

Джаред не знает, сколько длится момент стоп-кадра. Он не падает в обморок, он впадает в прострацию. «Тихий поезд» — его прозвище с колледжа. Бессловесный и рослый он прокачивал мышцы, чтобы старшие и не думали лезть. Сам на драку никогда нарваться не рисковал. Всегда жалел, что нельзя прокачать решительность, смелость, уверенность в себе.

Сейчас все не так. Сейчас вагоны сталкиваются плоскостями, наезжают с последнего, скрежещут и схлопываются, сдавливая кишки и извилины.

Даже тихие поезда слетают с откосов. Иногда достаточно излома на рельсе. Иногда — с ленивым сочувствием изломанных губ.

Джареду хочется с размаху ударить по этим губам, чтобы Дженсен хрипел и плевался кровью, потому что нельзя так, нельзя! Играясь, давать это жгущую изнутри надежду на невозможное и при этом выкручивать, как безвольную тряпку. Он не имеет право проделывать такое с ним!

— Думаешь, это весело?! Не смей так со мной разговаривать! — шепотом орет Джаред, чувствуя, как бешено искажается лицо, когда он встряхивает Дженсена, чтобы то ли притянуть к себе, то ли оттолкнуть, и тот отшатывается, делая шаг назад. Вместе — глаза в глаза — они делают еще один шаг. Дальше — стол. Прижатый Джаредом к торцу, Дженсен, не отпуская хватки, произносит отрывисто, механически:

— Так, хватит. Думаю, пора поговорить спокойно. — И убирает руки.

Очень зря.

Джареду больше не нужно с ним разговаривать. Ему нужно вытряхнуть его из собственной кожи. Чтобы Дженсен кричал и просил отпустить. Ему понравится. Ему уже нравится. Когда колено клином входит между стиснутых бедер, Джаред слышит, как липкая, ядовитая похоть сливается прямо в кровь. Сердце надрывно качает ее, как густую смолу. Джареду кажется, что он чувствует, как вздувается каждая вена.

Джареду кажется, это больше не он.

«Что ты делаешь?!» Это гремит внутри его черепной коробки? Или это с хрипом выбивается из Дженсена, когда он валит его на стол? Вдавливает в твердость столешницы, вдавливается весь в него. Переносит вес тела вперед, предплечьем одной руки упираясь под челюсть, а второй выдирая рубашку из-под ремня.

Отлетая, клацает пряжка.

«Прекрати!»

Нет.

«Остановись!»

Нет.

Распластанный под ним, Дженсен возит затылком, исступленно хватает за руку, бьет в плечо. Сначала он пытается встать, потом — удержать.

— Отпусти, щенок!.. Джаред!

— Ты определись уже, сука.

Это похоже на тихую битву сквозь зубы.

Джаред не знает, сколько длится их возня на столе. Сколько Дженсен пытается от него избавиться. Это не важно, не важно! Пусть теперь вырывается, извивается в бесполезных попытках выползти — у него нет ни единого шанса! Он довел его, извел, достал! Чего он от него хотел?!

 — Тебе же нужно, чтобы я... — Джаред силится отдышаться, застежка на молнии брюк наждачкой дерет по сорвавшимся пальцам... Нет, Дженсену нужно не это. У него не стоит, в трусах все безжизненно-мягко. И это злит еще больше. Но так даже лучше. Злость льется через рот наружу:  — ... чтобы я не подстраивался под чужие желания. Под твои. Этого хотел? Сейчас получишь! Большое вау! Большое, блядь, ура!

Застывая, они мгновение борются взглядами. Дженсен колет зрачками, дышит быстро, неглубоко.

— Ты... глупый зеленый мальчишка, — шелестит он губами и вдруг впивается пальцами Джареду в плечо, рвет телом вверх — хочет подняться?! Так Джаред ему поможет! Выпрямляясь стрелой, он вздергивает Дженсена на себя, переворачивает и толкает обратно на стол лицом вниз, со всей силы, так, что Дженсен падает как подкошенный, едва успевая выставить руки. Со стола с треском слетают макеты, следом сыпятся какие-то папки, выплевывая на пол бумаги.

«Пусть все в хлам, нельзя испортить одежду», — пролетает у Джареда мертвая мысль. Одежда путает пальцы. Пальцы остервенело сминают, расстегивают, стягивают. Дженсен все пытается вывернуться, кривит рот, упрямо поворачивая набок лицо.

— Ты хоть чего-нибудь соображаешь?! Зачем так… — он срывает голос, когда Джаред в бешенстве придавливает его за шею к столу, вминая в него щекой, чтобы Дженсен прекратил свои никчемные попытки, и, наваливаясь, натужно шипит ему в ухо:

— Затем! Если по-другому никак не попасть в вашу проклятую успешную жизнь!

Джаред не соображает, что несет. Он не соображает ничего. Он знает, что должен взять верх. Взять свое. Заткнуть, отыметь. Оказаться сейчас ни на что не способным — окончательно признать, что он полный ноль. Унизительно. Невозможно. Это бьет тугим пульсом в венах. От этого темнеет в глазах. Стены отъезжают, расплываясь до черных теней. Где-то впереди белеет провал окна. Джаред моргает, чтобы развеять морок.

Впивающимся в глаза контрастом — задранный на спину темный пиджак и почти белые оголенные ягодицы. Горячая кожа и жесткие бедра — под пальцами. На долю секунды это кажется фрагментом из мучающих Джареда мокрых фантазий. А потом, будто в доказательство, что все происходит на самом деле, Дженсен снова начинает сопротивляться, и Джаред наваливается на него плотнее, вжимается твердым членом в зад, тычется, трет и бесится — Дженсен ерзает, мешая и одновременно взвинчивая возбуждение. Болтающиеся на его коленях брюки не дают Джареду раздвинуть ему толком ноги, ладонь соскальзывает по бедру. Джаред набирает полные кулаки его пиджака и, сминая ткань, поддергивает Дженсена вверх, не давая сползти. Тот слабо пытается вырваться, в его сбитом дыхании проскальзывает: «Сумасшедший». Открытие, да. Джаред харкает себе на пальцы. Быстро смазывает член слюной. Сейчас он докажет, что не щенок, не зеленый мальчишка... Сейчас он покажет, кто здесь жалкий тип… Сейчас!..

— Хватит ерзать, бери! — не помня себя, рычит Джаред, резче двигая бедрами, и тут же сдавленно стонет, чувствуя, как расходятся под напором тугие горячие стенки. Больно. Хорошо. Удушающе.

Через пелену в сознание прорывается, как Дженсен реагирует странно: моментально разжимается на команду голосом, а «берет» так, что ясно — позволяет трахать. Но Джареду это не важно, не до оттенков вообще. Важно только то, что члену внутри скользить становится как будто легче. Джаред  делает длинный, дрожащий вдох сквозь сжатые зубы, толкается вперед и почти прижимает Дженсена грудью к столу, отчего тот хватается за его края раскинутыми руками.  Толчок… Толчок… Толчок… Все быстрее, все безудержнее. За окном неистово крутит белым, стол надсадно скрипит, мелко дребезжат карандаши в стакане, стальной шар бьется между сфер пресс-папье. Выгнувшись, Джаред вбивается в обмякшее тело короткими, дерганными движениями. Голова Дженсена повернута набок, губы сжаты в тонкую линию, в левом зрачке прыгает свет потолочной лампы. Никакой реакции, даже во взгляде. Но Джареду ее и не надо. Наверное...

— Закрой глаза, закрой, закрой, — хрипит-просит он, сам пытается закрыть ему ладонью глаза, снова хватает его за плечо и, крепче стиснув бедро, продолжает вколачиваться так, что Дженсена возит по столу взад-вперед. Какая-то дикая помесь жестких, разящих толчков и мольбы, которая кажется, как и метель за окном — бесконечной.

Джаред не успевает понять, когда все меняется, в какой момент происходит вот это — необъяснимое: Дженсен вдруг отворачивается, утыкается лбом в столешницу и медленно разжимает сцепленные на ее краях пальцы, растопыривая их до упора. Беспомощный, сдающийся жест моментально лишает остатков злости, слабостью бьет под колени, так, что Джаред, теряясь, замедляет толчки. Ладонь колет жаром, когда он зачем-то забирается Дженсену под рубашку, дотрагивается до горячей, мокрой спины и вздрагивает крупно, всем телом, от того, как Дженсена выгибает ему навстречу. «Вот теперь все так, как должно быть. Как могло бы быть», — маятником шарахается от виска к виску. И ничего из этого не кажется Джареду реальным. В каком-то полубреду, царапая влажную поясницу ногтями, он снова бьется в Дженсена бедрами. Скрученное тугим жгутом возбуждение, болезненно-сладко раскручиваясь, хлещет как оплеткой оголенных проводов по нервам. Хрип. Вскрик. Тишина. Оргазмом почти вышибает из тела. Джаред кончает без звука, только широко открывая рот, пытаясь протолкнуть в себя хотя бы один вдох. Но воздуха нет совсем.

Тихо стонет он позже, когда его рывком швыряет обратно в реальность. Ту, которая здесь и сейчас.

Джаред с трудом выпрямляется, как плохо смазанный механизм, еле держась на подгибающихся ногах. Перед глазами плывет, в висках колотится пульс. Он чувствует, что взмок — рубашка противно липнет к телу. Он боится смотреть на себя — вниз. Вытирая испарину со лба, смотрит, как Дженсен тяжело отжимается от стола, такой же мокрый от пота, помятый, взъерошенный — короткие волосы на затылке торчат в разные стороны, одна его рука придерживает брюки спереди, другая — пытается что-то нащупать в кармане. Наконец, нервным, резким движением Дженсен выдергивает из кармана брюк носовой платок, его пальцы собираются в жесткий кулак, и Джаред закрывает веки.

Он ждет удара. Ждет, что Дженсен выбьет из него ненужное подобие жизни, просто снесет его тупую башку. Но Дженсен не делает ничего. Через некоторое время шорох одежды почти заглушает сказанное им негромко, в сердцах:

— Черт…

И все.

От низкого, чуть хрипловатого голоса по спине пробегает дрожь. Джаред хочет заставить себя не открывать глаза и не может. Ловит затравленным взглядом, как Дженсен, застегиваясь, смотрит мельком ему на пах, потом быстро на пол — всего лишь движение глаз. Но то, что Джаред видит через секунду, словно тяжелая пощечина, приводит его в себя. Пол под ногами запятнан красным; на еще не опавшем члене разводы крови; с набухшей головки капает на пол; капли тягучие, красные...

Внутри что-то обрывается, обрывается, обрывается… Джаред сглатывает подкатившую волну дурноты. Жест, которым он пытается себя прикрыть — один из тех бессмысленных жестов, которые только делают хуже. Пальцы теперь тоже испачканы в крови, мокрые, липкие.

— У тебя там… я тебя… господи... — он сипнет от страха, горло не пропускает воздух, как будто его стягивает железным обручем. 

В молчании Дженсен смотрит ему в глаза.

— Дурак, —  тихо говорит он. — Себя порвал. Совсем дурак так ломиться.

Ошарашенный Джаред какое-то время часто дышит ртом, глядя в Дженсена, как в центр притяжения, как в черную дыру, в которую проваливается все его жизнь. Он видит, как гладкий лоб неожиданно прорезают морщины, а дальше тоном, которым явно не часто пользуются, звучит:

— Погоди, ты что никогда...

— Нет, — успевает выдавить Джаред и дальше — отупело, единственное, что петляет в мозгах: — Что теперь делать?

Дженсен снова меняется в лице. Теперь на нем то понимание невозможного, в которое приходится верить, когда ничего другого не остается. В общем, наверное, сложно поверить в шесть футов голой наивности после всего.

— Принимать наказание, — говорит он, с преувеличенной тщательностью оправляя пиджак. Следующий жест его руки, как предупреждение: не двигайся, просто стой, где стоишь.

Джаред дергает головой и тут же ее опускает. Ему хочется сжаться в комок и остаться так насовсем. Хочется быть в другом месте, далеко-далеко отсюда. Еще лучше сдохнуть и не быть вообще. Но он может только уставиться в пол пустым, остановившимся взглядом. Адреналин, забивающий тело, улегся, осел, как болотная муть, и в голове теперь с ужасающей ясностью проступают две мысли: Дженсен засудит его за сексуальное насилие, и родителей это прикончит. Первую — маму.

Но ведь он не хотел. Не хотел так. Хотел по-другому. Все, все неправильно!

В паху под пальцами ноюще дергает, но по-настоящему больно где-то под ребрами, слева и выше. Вздрагивая от мучительного чувства  вины, Джаред заставляет себя поднять взгляд, заставляет язык шевелиться:

— Ты теперь вызовешь полицию, — это даже не вопрос — утверждение.

В ответ на него черты лица Дженсена становятся более резкими. Голос, который только подчеркивает злую иронию в ситуации, напротив, звучит делано ровно:

— И службу спасения заодно.

Не в силах справиться с сердцебиением, дыханием, головокружением, Джаред смотрит, как он отходит к офисному шкафу, щелкает магнитным замком на двери и возвращается с бутылкой. На округлом боку серебрится наклейка «Чивас Ригал».

Звук свернутой крышки — металлический скрип по стеклу.

Бутылка кренится. Жидкость масляно льется в стакан.

Запах крепкого алкоголя разливается в воздухе.

Плохо понимая происходящее, Джаред не знает, что это должно означать. Он так и стоит, пряча в горсти поникший член. Глупый, мнущийся, жалкий. Он предпочел бы, чтобы Дженсен вырубил его этой бутылкой. Он вполне к этому готов. Но Дженсен просто мешает виски с водой. Поднимает стакан.

— Никогда не знаешь, что обмоешь подарком. Будет щипать, не смертельно, — уточняет отрывисто, когда встает рядом сбоку и добавляет мягче, глуше: — Руку чуть сдвинь и держи, надо промыть, слышишь меня?

Джаред слышит. Сдвигает, держит. Краем сознания уже понимает, что не будет ни копов, ни медиков. Только этот злополучный вечер, а за ним — ничего.

Дженсену достаточно его заторможенных действий, тонкой струйкой он льет сверху разбавленный виски, тот сочится между сжатыми пальцами и Джаред, морщась, шипит. Боль простреливает короткая, режущая. Отступая, затихает жжением.

Это не смертельно, правда. Это вполне терпимо. В отличие от всего остального.

На полу разливается лужа, Джаред пахнет марочным виски, но крови вроде больше не видно. Он переводит дыхание, по привычке стряхивает последнюю каплю — уже просто нет смысла чего-либо стесняться — и, отерев ладонь о штанину, с осторожностью заправляется. Пальцы оскальзываются, когда он пытается закрыть ремень. Пряжка не хочет застегиваться, волосы лезут в глаза. Джаред кусает губы, возится долго, до тех пор, пока рука Дженсена, сжимающая бутылку, не замирает перед его лицом. 

— Выпей, — говорит он вполголоса, и от этого жеста участия становится совсем невмоготу.

— Я не хочу, не надо, я в порядке, — не глядя на него, невнятно протестует Джаред. Для чего-то мотает головой, наверное, чтобы Дженсен окончательно понял, что он в полном порядке. Теперь его карьера точно рванет вверх. Он только что нагнул начальника, мужика, по которому сходил с ума целый месяц. Получил что-то отдаленно похожее на то, о чем мечтал. Покалечился правда слегка, но ведь жизнь это битва, где диктует сильнейший, так, кажется, втолковывал папа?

Очередная мелодрама и сопли, сказал бы папа. Ты отвратителен. Надо быть конченым идиотом, чтобы…

От улыбки, которая искажает губы Джареда, несет истерикой. Смех, клокочущий где-то внутри, отдается дрожью в горле:

— Зачем ты со мной возишься? И вот это — зачем? Не надо ничего!

Но пальцы Дженсена ловят его подбородок, и когда он пытается отвернуться, довольно чувствительно сжимают челюсть.

— Пей, не спорь.

Спорить нет сил. Джареду уже все равно, что делать. Жил-был пай-мальчик, который все проебал. Буквально.

Горлышко бутылки глухо стучит о зубы. Спиртное согревает нутро, но не тело: достаточно, чтобы прожгло до желудка, недостаточно, чтобы согреться. Сделав глоток, Джаред крепко сжимает веки и растирает глаза тыльной стороной запястья. В пляшущей радужной пленке он видит, как Дженсен обходит вокруг стола, проводя пальцами по гладкой поверхности, а потом присаживается на самый край. Его рука сжимается на коленке в кулак, прежде чем залезть в карман пиджака и достать сигареты. Вытряхнув одну из пачки, Дженсен подбирает ее губами и отворачивается к окну.

Два раза щелкает зажигалка.

Неопределенность повисает в воздухе вместе с табачным дымом. Муторно тянется, оттягивает неизбежное. Неопределенность всегда страшит больше всего. 

Ссутулившись, Джаред избегает смотреть на стол. Он смотрит мимо — в окно. Зачем-то представляет, как занимается огнем табак, как затлевает папиросная бумага, и отчаянно мерзнет. Лишь где-то в желудке противно толкается тяжелый, горячий комок. Джаред обхватывает себя обеими руками, бессмысленно защипывая и выкручивая складки на мятом рукаве рубашки.

За окном сумрачный, синеватый свет зимы. Снег в легком падении похож на раскрошенный пенопласт. Оглушительно тихо.

Если Дженсен сейчас не повернется, не скажет что-нибудь — что угодно, Джаред выдерет кусок ткани с мясом.

Он ждет еще пять бесконечно долгих секунд, он считает их. Времени хватает на то, чтобы сделать глубокий вдох, выдохнуть и увидеть темные, подернутые тенью глаза. Дженсен оборачивается, и Джаред зажмуривается, не выдерживая. Его прорывает внезапно, отчаянно, горько:

— Прости, я не знаю, как вышло, я не хотел… просто не смог… все не так, пожалуйста, прости, мне так жаль…

— Перестань, — останавливает его Дженсен очень странным тоном.

«Мне не жаль», — вот что он хочет сказать. Так говорят, когда думают не о себе. Так говорят, когда хотят забрать вину.

Понимание заставляет Джареда оборвать сбивчивые, бесполезные движения рта. В груди на мгновение образуется вакуум — сердце падает, потом всплывает где-то под горлом и колотится часто-часто. Джаред не верит. Не хочет поверить, боится. Какое-то время рассматривает Дженсена сквозь подергивающуюся пелену ресниц, пока не решается их открыть.

Дженсен стряхивает пепел в ладонь.

— Твой отец просил как-то расшевелить тебя, приспособить для жизни. Расшевелил на свою… — медленно затягиваясь, он смотрит на Джареда, совсем как в ту предновогоднюю ночь. Выпускает дым в сторону и снова смотрит. — Будем считать, что я нарвался, а ты утвердился. Научишься утверждаться словами, цены тебе не будет. Для некоторых вещей не обязательно развязывать войну.

Угол его рта слабо дергается, и Джаред не может оторвать от него взгляда.

Может быть, это обещание улыбки? Может быть, обещание научить? Может быть…

Изгибы сигаретного дыма утекают под потолок, расползаются в воздухе.

Джареда снова начинает бить озноб, но теперь от другого. Так, как бывает всегда, когда из мерзлого тела в тепле постепенно выходит холод.

Снег прекращается так же неожиданно, как и начался.

 

 

 

 



Сказали спасибо: 25

Чтобы оставить отзыв, зарегистрируйтесь, пожалуйста!

Отзывов нет.
Логин:

Пароль:

 запомнить
Регистрация
Забыли пароль?

Поиск
 по автору
 по названию




Авторы: ~ = 1 8 A b c d E F g h I J k L m n o P R s T v W y z а Б В Г Д Е Ж З И К м Н О П С Т Ф Х Ч Ш Ю

Фанфики: & ( . « 1 2 3 4 5 A B C D F G H I J L M N O P R S T U W Y А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я

наши друзья
Зарегистрировано авторов 1372