ГлавнаяНовостиЛичная страницаВопрос-ответ Поиск
ТЕКСТЫ
1788

Отрицательный резус

Дата публикации: 12.04.2017
Дата последнего изменения: 12.04.2017
Автор (переводчик): libela;
Бета: Орикет
Пейринг: Джаред / Дженсен;
Жанры: АУ; драма; экшен;
Статус: завершен
Рейтинг: NC-17
Размер: макси
Предупреждения: threesome, гет, сомнительное согласие
Примечания: Ретеллинг фильма «Хулиганы Зеленой улицы». Некоторые реалии фильма изменены. На Зеленой улице в Лондоне находится стадион футбольного клуба «Вест Хэм Юнайтед». Гимн FC «WestHamUnited»: https://youtu.be/RRNzn1lBZt0
Саммари: Жизнь простого студента, который волею случая попадает в мир футбольных фанатов, резко меняется. Эта новая жизнь дает жесткий ответ на вопрос: сколько стоит, чтобы понять, чего стоишь ты?

Он уже тогда был помятый, когда Дженсен увидел его в первый раз. Помятый, со следами заломов от носки в кармане белый бумажный конверт. В нем находилось двадцать тысяч долларов откупных. Огромная сумма для Дженсена. 
Том Уэллинг, с которым они делили комнату в общежитии на протяжении пяти лет обучения в Стэнфорде, молча положил конверт перед Дженсеном и так же молча смотрел на него, ожидая реакции. 
— Возьми! — произнес Уэллинг голосом человека высшего сорта, выдержав его неприязненный взгляд. — Деньги — сила, а правду ты все равно не докажешь. Ты это знаешь, и я это знаю. Возьми, не будь идиотом, — медленно, но твердо повторил он. 
Последние пару месяцев Том совсем помешался на кокаине. Кто-то донес об этом охраннику, и к ним пришли с обыском. Порошок Тома нашли в вещах Дженсена. Похоже, тот все время прятал свою дурь в его вещах. Но когда университетские власти начали расследование, Дженсен ничего им не сказал. Уэллинг был из известной семьи, его отец заседал в парламенте. Дженсену никто не поверил бы. У него не было и шанса. 
Престижное учебное заведение не нуждалось в подобной рекламе, так что дело замяли без привлечения полиции. Все произошло быстро и мутно. Дженсена отчислили из университета за месяц до защиты дипломной работы. 
Самым болезненным и невыносимым в этой истории было даже не гложущее чувство несправедливости, не запятнанная честь и не то, что Том остался безнаказанным, а то, что Дженсен, покорно смирившись со всем, так и не попытался себя защитить. 
«Сложил лапки, — сказала бы мама. — Хоть бы раз проявил свою отрицательность». 
Так раньше шутили в их семье. Дженсен родился с отрицательным резус-фактором. Тот редкий случай, когда у «положительных» родителей рождается «отрицательный» ребенок. 
В обычной жизни ни наличие, ни отсутствие резус-фактора особой роли не играет. Он становится важен лишь при чрезвычайных обстоятельствах, таких, например, как переливание крови. Но жизнь Дженсена была настолько обычной, настолько тихой и мирной, что, кажется, и это ему не грозило. 
Дженсен никогда не вступал в конфликты. Потому, сдавшись без борьбы, он не стал возражать против позорного сопровождения охранником, пока подписывал обходной лист. Только попросил не брать его за локоть, как последнего преступника, во время хождения из кабинета в кабинет. Потом долго стоял над раковиной в туалете и тер лицо мокрыми ледяными ладонями. Тер с таким остервенением, как будто хотел содрать губы, ресницы, глаза, веснушчатый нос — все не мужское, бабье. Приклеенный на лицо ненавистный отпечаток характера. Размазня. Размазня. Размазня. Маменькин сынок. 
Никто не знал, с каким удовольствием он поменял бы свою смазливую внешность на сильный характер. Никто не знал, чего ему стоило каждый раз преодолевать себя. 
На то, чтобы вернуться в комнату, где его неминуемо ожидала прощальная встреча с Томом, он решился лишь несколько часов спустя. 
Тогда он и увидел конверт во второй раз: Дженсен появился на пороге, а тот лежал на письменном столе рядом с клавиатурой, еще более потрепанный на вид. Разговаривавший по телефону Том, который с ленью слонялся от окна к окну, бросил на Дженсена беглый взгляд, но потом гавкнул в трубку: «Все, давай. У меня тут дела!» — и за какую-то долю секунды переменился из сонного ленивца в гадкого койота. 
— Послушай, приятель, это же была неплохая сделка!.. 
Уэллинг начал виться вокруг и говорить что-то еще, но для Дженсена его слова потеряли свое звучание. В течение следующих нескольких минут он занимался тем, что методично снимал одежду с вешалок в шкафу и бросал на кровать, пытаясь представить себя в салоне самолета авиакомпании «Дельта», совершающего полет на высоте десяти тысяч метров, только чтобы не достичь грязных глубин сознания Уэллинга. Когда секция в шкафу опустела, обернувшись, заметил с плохо скрываемой горечью: 
— У нас никогда не было с тобой сделок, Том. 
— Ты забыл про секс: ты мне, я тебе... — надтреснуто отозвался Уэллинг, скрывая смех за коротким покашливанием. Его зализанные назад темные волосы растрепались, когда он провел по ним пальцами, на щеках яркими бордовыми пятнами проступил румянец. — Кстати, секс был неплохой. Слушай, я выпущусь и поговорю с папашей, он мне не откажет, ты же знаешь. Пристроим и тебя куда-нибудь в теплое место. Ну, что скажешь? 
«Пристроим». Как котенка. На губы Дженсена невольно набежала кривая улыбка. 
— Я улетаю в Лондон, к сестре. Если ты все еще беспокоишься, что я кому-нибудь расскажу, как ты меня использовал, то напрасно. Возмездие настигнет тебя, но совсем не с той стороны, откуда ты думаешь. Ты просто умрешь от наркотиков. 
Все, что мог бы сказать Уэллингу Дженсен, он уже сказал, поэтому молча продолжил утрамбовывать вещи в дорожную сумку. Несмотря на решение переехать к сестре, он чувствовал себя так, словно ему некуда идти. В груди болело, как будто кто-то ударил в нее, боль растекалась до самого горла и мешала глотать. 
Мамы не стало три года назад, она была центром притяжения в семье, после ее смерти все развалилось. Старшая сестра, Маккензи, почти сразу нашла себе мужа в волшебной всемирной сети Интернет и улетела жить в Лондон. Отец, работавший журналистом в крупном издательстве с отличным качеством печати и стабильными инвестициями, отбыл с редакционным заданием в Кабул. С тех пор они мало общались. О том, что тот жив и здоров, Дженсен знал в основном по вовремя сверстанным статьям, поданным к завтраку обывателям, и таким же вовремя оплаченным счетам за свою учебу. 
Никогда не отличавшийся коммуникабельностью Дженсен пошел в журналистику по его стопам. Он не думал о работе в СМИ, как о своем призвании. Это отец считал, что из него может выйти толк, объясняя свое убеждение тем, что Дженсеном с детства владело почти нездоровое желание говорить правду и вызнавать истину. 
Но, как показала жизнь, знать истину и доказывать ее — не одно и то же. 
Последний пуловер был сложен с особенной тщательностью. Дженсен смотрел на него остановившимся взглядом и даже не шелохнулся, когда после затянувшейся паузы Том вдруг прервал молчание, неожиданно резко приблизившись к его лицу. Теперь он шипел как садовый шланг, который выдает под давлением оставшийся воздух: 
— Какого черта ты тут строишь из себя? Оскорбленное достоинство? Очень гордый? Я как жил, так и живу, а ты по уши в дерьме. Сумма ломовая. Чего еще тебе надо? Прилетишь в Англию и сядешь на шею сестре? Забирай конверт. Бери, говорю! Давай, ну! 
Пухлый такой был конверт, притягивал взгляд. Помедлив, Дженсен взял его в руки. Деньги пахли типографской краской, а больше — ничем. Зато вселяли уверенность в завтрашнем дне, особенно теперь, когда в жизни наступил непростой период. 
Глупо было от них отказываться. Оставлять двадцать тысяч мерзавцу, который обменяет их на белый порошок и втянет себе в ноздри — глупо. 
По-прежнему не произнеся ни слова, Дженсен кинул конверт поверх уложенных вещей и застегнул молнию сумки. 
Он уже выходил из комнаты, напоследок блуждая по ней рассеянным взглядом и морща лоб, когда Уэллинг обронил ему вслед: 
— Вот и молодец. Спасибо тебе. 
Дженсен так и не понял, чем объяснялось слышимое облегчение в его голосе — фактом взятия денег как гарантом молчания или проснувшейся уже после всего случившегося в Уэллинге совестью. А может, тот просто боялся сдохнуть от передозировки, если вся сумма наличными снова окажется у него в кармане. 

*** 


— Совершил посадку рейс ди-эл-тридцать, прибывший из Далласа. Служба безопасности аэропорта напоминает пассажирам: не оставляйте свои вещи без присмотра, — мелодичный женский голос диктора проплыл над гулом толпы и растворился в нем. 
В лондонском аэропорту «Хитроу» было многолюдно, пассажирская масса перемещалась внутри огромного стеклянного павильона, залитого ярким искусственным светом, гудела и перемешивалась. Дженсен едва пробился сквозь нее к движущейся ленте транспортера, чтобы забрать свой багаж, где невольно толкнул оказавшегося рядом с ним индуса, дреды на голове которого шевельнулись клубком ядовитых змей. Тот обернулся. Его зрачки оказались расширены настолько, что глаза казались совершенно черными, как у человека, который находится под кайфом. К несчастью Дженсен хорошо знал, как это выглядит, поэтому сразу отошел в сторону и остановился у места, где кучей лежали чьи-то рюкзаки. Правильным являлось его предположение или нет, но так было безопасней — не извиняться, не вступать в разговоры, сделать вид, что он не один. Только когда индус выкатил свой чемодан, громко бормоча себе под нос что-то, похожее на заклинание, Дженсен решился на вторую попытку. На этот раз ему повезло: он почти сразу увидел свою сумку. Когда та подъехала ближе, подхватил ее с ленты и как можно быстрее стал пробираться на выход из терминала к железнодорожным платформам, откуда уходили экспрессы до центра Лондона. Там ему нужно было спуститься в подземку и проехать еще несколько станций до района Ньюхэм, где жила сестра. 
Дорога от аэропорта заняла у него чуть больше часа. 
Дом, где жила Маккензи — старое, вытянутое вдоль улицы строение из темно-серого кирпича — был трехэтажным. Его нелюдимый, мрачный вид оживляли только широкие окна с белыми рамами и раскладкой. Серый асфальт подходил прямо к дверям немного утопленных вглубь подъездов и, казалось, сливался со стенами. Большая часть узкой, пешеходной улицы состояла из таких домов, поэтому смахивала на каменный тоннель. 
Дженсен позвонил в дверь. В ближайшем окне дернулась цветастая занавеска, а минутой позже дверь распахнулась. Маккензи появилась на пороге в длинной мужской рубашке, с ребенком на руках. У ребенка были розовые щеки и легкие светлые волосы. Он мусолил во рту печенье, зажимая его в маленьком кулаке. 
Дженсен все стоял и стоял, будто дремал с открытыми глазами, а когда очнулся, понял — Мак самая настоящая. И племянник. 
«Бен. Его зовут Бенни», — вспомнил Дженсен. 
— Бог мой, все такой же, — со вздохом сказала Маккензи, втащила его внутрь квартиры, поцеловала в щеку и захлопнула дверь. — По-моему, ты достаточно сроднился с крыльцом. Рада тебя видеть. 
— Я тоже. Разве он не должен быть меньше? — Дженсен еще раз посмотрел на малыша, потом перевел взгляд на сестру, вопросительно приподняв бровь. — Куда сумку? 
— Он вырос, Дженсен, с того момента, когда ты видел его по скайпу. — Мак одной рукой стащила сумку с его плеча и кинула вниз, на пол рядом с корзиной, из которой торчала пара длинных зонтов. Красный и черный. — Кажется, это было месяцев семь назад. Проходи, только обувь сними. 
Квартира сестры оказалась просторной, обставленной удобной современной мебелью, что по первому взгляду на дом предположить было трудно. Очутившись в гостиной, Дженсен сел в кресло рядом с густо-зеленой, будто лакированной, разлапистой пальмой, спиной к окну. Маккензи опустила ребенка в манеж и устроилась на диване напротив, глядя спокойно и прямо. 
— Ну что? — спросила она. 
— Ты неплохо устроилась, — отозвался Дженсен. Его взгляд внимательно изучил обои в мелкий голубоватый цветок, но затем снова упал на комод, где возле синей стеклянной вазы в рамке из такого же синего стекла стояла фотография мамы. — У тебя тут уютно, — закончил он, краем глаза отметив, как Мак небрежно махнула рукой. 
— На втором этаже есть еще две небольшие комнаты. Третья — под крышей, почти чердак. Но я не об этом. Что сказал отец? Он знает? Ты все-таки дозвонился ему? 
— Нет. Он ничего не знает, — Дженсен покачал головой, медленно проводя большим пальцем по подлокотнику кресла — на бежевом плюше остался белесый след, и он тут же стер его обратным движением пальца. — Автоответчик его голосом сказал, что следующие девяносто лет он будет в Кота-Кинабалу. 
Маккензи хмыкнула, закинула ногу на ногу, сверкнув худой коленкой. Помолчала и заключила: 
— Ты знаешь, а я бы так же поступила. Если бы отец только узнал о том, что его золотой сын стал драгдилером и его выперли из Стэнфорда, он бы прыгнул вниз головой в пустой бассейн. 
Материнство не изменило сестру — не скруглило формы и не смягчило голос. 
Глядя на нее исподлобья, Дженсен кивнул, подавляя улыбку. 
— Спасибо за поддержку. 
— Да пожалуйста. Что делать-то будешь? 
— Пока не знаю. 
— Ну думай. Тебе деньги нужны? 
— Нет, у меня есть. 
Мак снова посмотрела на него внимательным взглядом — будто рентгеном просветила, но тут раздался звонок в дверь, и она пошла открывать, так ничего и не сказав. Через несколько секунд крикнула: 
— Это Джеффри вернулся! 
Вскоре из коридора донеслись приглушенные звуки поцелуев, прерываемые грудным ласковым перешептыванием и довольным смехом Маккензи. 
Поглядывая на племянника, который теперь с увлечением грыз игрушечную разноцветную гусеницу, Дженсен впервые подумал, что, возможно, не слишком удобно было приезжать в этот дом, в семью сестры, и оставаться здесь жить. 
Прежде чем мысль об этом захватила его целиком, Мак появилась в комнате вместе с мужем, одинаково сексуально и деловито пропев: 
— Дорогой, у нас гости. Джефф, это мой младший брат Дженсен. 
— А, хорошо, познакомимся, наконец-то, — просто сказал тот. 
Джеффри оказался высоким, немного грузным тридцатилетним мужчиной с грубоватыми чертами лица и светлыми серо-зелеными глазами. Его костюм был схожего с ними цвета. 
Дженсен поднялся ему навстречу, они поздоровались и пожали руки. 
— Как перелет через океан? Одиннадцать часов — не слишком утомительно? 
— Да нет, я почти все время спал. 
— Ну и отлично. Мак, детка, сделаешь чай? 
В ответ на этот вопрос из манежа раздался заливистый детский смех. Что-то в словах отца развеселило малыша Бена. Он широко улыбался, показывая четыре смешных заячьих зуба, и призывно махал игрушкой. Джеффри тут же наклонился к нему, погладил по голове, засюсюкал. Какое-то время он возился с ребенком, потом подхватил его на руки, а когда Маккензи скрылась на кухне, приблизился к Дженсену и заговорил вполголоса: 
— Конечно, очень здорово, что ты к нам приехал и все-такое. Но именно сегодня у меня были другие планы. Я собирался устроить жене романтический ужин. Уже и еду из ресторана заказал, так что... 
— Нет проблем, — Дженсен понимающе мотнул головой, поджав губы и жестом руки словно отсекая саму возможность думать иначе. — Я пойду прогуляюсь, представлю себя туристом, раз уж я все равно в Лондоне... Здесь наверняка есть что посмотреть, даже вечером... — он замолчал оттого, что в дверь снова кто-то звонил. 
— Подожди, сейчас все решим, — уклончиво ответил Джеффри, выходя в коридор. 
Нечего было решать, Дженсен умел складывать два и два. Он отправился на кухню, чтобы сообщить Мак, что уходит. Увидев, что сестры нет, развернулся в дверях, но тут же был вынужден посторониться — из коридора вынырнул высокий, почти под ноль стриженый парень в рубашке в агрессивную оранжево-черную клетку, который, огибая его и разглядывая, отрывисто бросил: 
— Маккензи, ты как-то по-другому накрасилась. Тебе так больше идет. 
Глаза у него были узкие и злобные. Не злые, а злобные. Прежде Дженсен не особенно понимал, в чем разница, но сейчас понял — в ту секунду, когда эти глаза оказались слишком близко от его лица. Так могла бы смотреть дикая собака, которая сама себя посадила на цепь. 
Всю левую щеку парня пересекал длинный глубокий шрам от пореза. 
Только мгновением позже до Дженсена дошло, что слова о Мак адресованы ему. 
Он нахмурился, но привычно оставив прозрачный намек без внимания, пронаблюдал, как следом за парнем на кухню вошел раздраженный Джеффри с ребенком на руках. Хватило взгляда, чтобы понять — несмотря на то, что тот впустил гостя в дом, ему не терпится скорее от него избавиться. 
— Чего ты приперся? 
— Не рад меня видеть? А вот Заяц рад, — парень звонко поцеловал улыбающегося Бена в нос, вслед за чем, не спрашивая разрешения, достал из холодильника бутылку пива и открыл ее зубами. 
— Ты же должен быть на матче. 
— Теоретически да. Но мы вчера с ребятами немного напились... — Ногой в тяжелом ботинке парень захлопнул дверь холодильника, развернулся и оперся рукой на обеденный стол. — Одно за другое и... 
— Дай-ка я угадаю: ты потерял бумажник? Ты без денег, без ключей и без головы? 
— У тебя дар, брат. Можешь идти работать в спиритический салон. 
— Мак! — неожиданно крикнул Джеффри, обернувшись. — Забери Бена и уложи спать! 
Не дождавшись ответа, он быстро ушел, заботливо придерживая ребенка за затылок, а Дженсен остался с парнем один на один. 
— Хороший у меня брат, да? — спросил тот, потягивая пиво и посылая Дженсену нахальный пронизывающий взгляд. 
— Да, — ответил Дженсен. Хотелось передернуть плечами, стряхнуть этот взгляд и забыть. — Я брат Маккензи. 
— Класс. 
— Меня зовут Дженсен. 
— Хай. Склянки-янки. 
— Дженсен. 
— Оу. Скажите-ка… — парень перекатил бутылку между ладонями, хлебнул из нее и сузил глаза. — А меня зовут Джаред. И?.. 
О чем с ним разговаривать, Дженсен не знал. Такой тип людей вызывал у него смешанные чувства: он одновременно завидовал им и презирал. Нужно было постараться отвлечься, чтобы не так остро реагировать на раздражитель. С этим Дженсен надеялся справиться, сосредоточившись на коробке с овсяными хлопьями за стеклом в шкафу. Он уже принялся читать про себя название и марку фирмы изготовителя хлопьев, но в этот момент на кухню вернулся Джеффри. 
— Вот как мы поступим... — На глазах у всех он отрывисто отсчитал несколько банкнот, затем потряс ими в воздухе, лишний раз акцентируя внимание, и вдруг неожиданно сунул их Дженсену в руки, обращаясь к Джареду: — Я дам тебе деньги, если ты возьмешь его на футбол. 
Этого хватило, чтобы Джаред возмущенно развел руки в стороны и, как сорвавшись с цепи, двинулся на брата: 
— Джефф, да ты охренел, что ли? Что за условие? Я не могу взять на матч янки! И я не собираюсь быть ему гребаной няней! 
Но Джеффри проигнорировал его недовольство, разгневанно шикнув: 
— Можешь! И ты будешь вести себя так примерно, как еще никогда не вел, потому что это брат моей жены! 
Сжимая банкноты в руке, Дженсен смотрел, как Джаред, остановившись в шаге, перевел непримиримый взгляд с него на Джеффри и обратно, и как медленно растянул губы в подобии улыбки, нехотя соглашаясь: 
— Ну что ж, пошли... 

Маккензи была против этой затеи. Переодетая в платье для ужина, стояла и спорила с мужем, доказывая, что Дженсен должен остаться дома, что компания Джареда ему не подходит. Стараясь не вслушиваться в их разговор, Дженсен доставал из сумки толстовку и отвлеченно думал о том, что вечером в одной футболке, скорее всего, будет прохладно, что оставаться — не вариант, и еще о том, что до сих пор не встречал компаний, которые бы ему особенно подходили. Последнее время он тем более со всеми старался держаться на расстоянии и ни с кем не сближаться. Но сейчас он находился в чужой стране... И выбирать было не из чего. 
Джаред лишь молча смотрел на него все с той же нехорошей улыбкой. 
Мак и Джеффри продолжали спорить. Не хватало только, чтобы они поссорились. 
— Мне интересно взглянуть на игру в мяч. Не думаю, что футбол намного слабее бейсбола, — прервал их спор Дженсен. Он действительно так считал. 
Судя по тому, как, выйдя после этих слов на улицу, хлопнул дверью Джаред — тот считал по-другому. 
На пороге Джеффри поймал Дженсена за еще не надетый рукав толстовки и проговорил быстро, шепотом, чтобы не слышала Мак: 
— Держись его, каким бы говнюком он тебе ни казался. Только ни в коем случае не давай ему деньги — они для ребят, на пиво. 
— Он наркоман? — единственное, что мог спросить Дженсен. Зацикленность на последних событиях в жизни не оставляла места другим мыслям. 
— Он иногда не знает слова «стоп». Поэтому, не давай ему деньги в руки, ладно? 
Дженсен напряженно, как всегда, когда понимал, что его просят о чем-то серьезном, но трудновыполнимом, кивнул. Он знал, что вряд ли сможет что-то сделать, если Джаред попытается отобрать у него деньги силой. Противостоять словами? Даже надеяться на это не стоило. Нарываться на конфликт можно было только в расчете на то, что новый «родственник» его не убьет. 

«Родственник» не убивал. Они не успели отойти и нескольких десятков ярдов от подъезда, как тот силой толкнул Дженсена к кирпичной стене дома. А уже через несколько секунд крепко удерживал его вытянутую вперед ногу за задник кроссовка, то задирая ее выше вверх, то поводя ей в разные стороны, таким варварским способом заставляя Дженсена прыгать на другой ноге и хвататься за стену, чтобы не упасть. Он наслаждался его беспомощным положением и цинично кривил губы, неся какую-то чушь: 
— Интересно тебе, да? А мне вот так интересно, можешь себе представить? Попляши, станцуй для меня, янки! Чувствуешь себя полным придурком? 
— Отпусти! Я не понимаю... 
— Еще скажи, что не понимаешь нормальный английский, америкос! 
— Если взять исторические корни... 
— Твою мать. Будешь учить меня истории? Может, скажешь, куда там Черчиль водил своего медика? 
— Медика? 
— Ну да. Медика-педика. 
— Что? 
— Не догоняешь наш фирменный рифмованный сленг? Тряпки-бабки, чешет нос-понос, бабосы-кокосы, все достало-бей в ебало. 
Дженсену казалось, что пока он пытается удержать равновесие, его разум безвыходно мечется, как в диком, бредовом сне. Он хотел одного — проснуться, когда Джаред повторил фразу Джеффа по-своему, выговорив четко и медленно: 
— Вот как поступим мы. Сейчас ты отдашь мне деньги и пойдешь своей дорогой, а я пойду своей... 
Заходящее солнце висело в конце безлюдной темнеющей улицы ярким оранжевым шаром. Искаженное тлеющей злобой лицо Джареда казалось наполовину окрашенным апельсиновой краской. Продолжением сна. Ирреальным. 
— Нет, — выдохнул Дженсен. 
Солнце дернулось, улица перевернулась на бок, ударив бетоном. Реальность вернулась с болью, разлитой в правом локте, бедре и подбитой ноге. Вместо солнца перед глазами расплывалась оранжево-черная клетка. 
— Тебе пиздец, янки. Не стоит ссать против ветра. Руку! 
Это был просто рефлекс — ухватиться и встать, не валяться под заплеванной стеной на асфальте, избиваемым тупым лондонским реднеком. 
Дженсена вздернуло на ноги. Он закашлялся в сторону, снова опираясь на стену дома и с трудом справляясь с дыханием, когда где-то сбоку от него просипело: 
— Хочешь еще? 
— Меня попросил твой брат... 
Джаред перебил его, приближаясь к лицу с тихой нагловатой улыбкой: 
— Утопишься, если попросят? 
Сглатывая, Дженсен поднял на него медленный взгляд. 
— Ты? Нет. А это другое. 
Другими вдруг стали глаза напротив. Ясными. Каре-зелеными. Пелена злобы сошла с них, словно чистой, прозрачной водой размыло мутную пленку. 
Наверное, Дженсен смотрел слишком пристально или чересчур изумленно, или, может, в его взгляде было что-то еще, что-то, отчего Джаред отступил назад. Просто отступил — и все. Некоторое время молчал, изучая, потом заговорил так, как будто с усилием выдавливал из себя каждое слово: 
— Что за ерунду ты нес про бейсбол? Считаешь бейсбол игрой номер один во всем мире? 
Холодный шершавый кирпич царапал ладони. Дженсен продолжал стоять у стены, замерев в нерешительности, не зная, как ответить. 
— Считаю, что это сильная командная игра, — наконец нашелся он. — У нас в «Рэд Сокс» один игрок кидает мяч со скоростью девяносто миль в час. 
— И что? Это лишь говорит о том, что он мастурбирует быстрее всех. 
Нервный смех подкатил к горлу так быстро, что Дженсен не успел его подавить. 
— Ты серьезно так думаешь? 
Джаред издевательски фыркнул в ответ: 
— Что можно серьезного думать про игру с мячом размером со страусиное яйцо, по которому бьют палкой, обмотанной пряжей для вязки носков? Еще и команду называют по результату. Красные носки-и-и! — раскинув руки в стороны, он заорал на всю улицу так, что эхом шарахнуло от стен домов. Но на этом не успокоился и выкинул вверх средний палец с лающим криком: — Вот сюда твой бейсбол! Понятно?! 
Непонятно. Дженсен знал, что должен был его презирать, испытывать к нему неприязнь, бояться, в конце концов, но вместо этого чувствовал лишь странную заинтересованность, которую едва мог себе объяснить. Он не был уверен, смогут ли они с Джаредом наладить хоть какое-то подобие нормального общения, но почему-то захотел попробовать. Поглядев себе под ноги, покачал головой, а затем, принимаясь отряхивать одежду от пыли, обронил вполголоса: 
— Ерунда все, что ты говоришь. 
Когда он поднял голову, в глазах Джареда снова плавал мутный, угрожающий оттенок. 
— Не спорь, а то сейчас опять ляжешь. 
Дженсен не пытался спорить. Кивнул, соглашаясь: 
— Скорее всего. Если учесть, что я не умею драться, а эта драка была первой в моей жизни... 
— Драка? Ты считаешь это дракой? На небесах, что ли, все двадцать три года просидел? — с кривой усмешкой на губах Джаред отвернулся, а в следующее за этим мгновение Дженсен увидел, как на его лице промелькнуло тоже что-то похожее на интерес. Отдаленно. Очень отдаленно. 
Они еще постояли немного в молчании. Потом как-то одновременно сдвинулись с места и пошли по улице. 
Джаред двигался небрежной, развинченной походкой, сунув руки в карманы джинсов, с прищуром разглядывая что-то вдали. Длинный, крепкий, лобастый. По нему было видно, что он не рисуется, что он ходит так всегда, считает территорию своей, знает, с какой руки можно есть. Он такой был по сути — уличный дикий пес. Дженсен тоже чувствовал его — своим особым чутьем, которое быстро вырабатывается у любого журналиста. 
— С чего ты взял? — спросил импульсивно, и тот снова осклабился. 
— Про небеса? В зеркало себя ни разу не видел? Ангел с божьей пылью на крыльях. 
— Про то, что мне двадцать три. 
— А, это... — Мыском ботинка Джаред отстрелил в сторону мелкий камень. — Твоя сестра говорила вроде, что мы ровесники. И что ты учишься в университете. Закончил? 
— Закончил, — с неожиданным для себя вызовом процедил Дженсен. — Выгнали, — уже спокойнее уточнил он после паузы, повернув к Джареду голову и глядя прямо в глаза. Ощущение тяжести ответного взгляда немного давило, но больше не казалось неприятным. 
Джаред словно что-то решал. Потом вдруг одной рукой слегка подтолкнул его в спину и зашагал быстрее, на ходу бросая: 
— А ну, ускорься. Двигай. Может, теперь узнаешь что-то новое в жизни. 
— Мы куда? На игру? 
— Сначала на пиво, рыбу и чипсы. С тебя еще билет на метро. Дженсен-умею бить взглядом-не умею драться. 
— Не в рифму. 
— Зато правда. И престань уже называть футбол игрой в мяч. Бесишь. 

***

 

Рыба была похожа на жаренное в масле тесто, чипсы — на обычный картофель фри. 
В прокуренном пабе, под завязку набитом шумными фанатами, пиво лилось рекой и все говорили о футболе — о большом, грандиозном футболе. 
Молодежь и мужчины постарше сидели небольшими группами за деревянными столами, между которыми сновала пара официантов; пена заливала круглые, блестящие никелем подносы и капала на грязный пол. Некоторые из завсегдатаев надрывно кашляли, сдувая пену с запотевших стаканов, потом опрокидывали их в себя, стучали ими о стол и требовали еще. 
Дженсен плыл от пива и духоты. Упираясь локтями в столешницу, всю покрытую трещинами вперемешку с въевшимися пятнами от влаги, он обводил взглядом зал и ловил себя на том, что вспоминает об отце, который назвал бы посетителей праздными распущенными личностями и совершенно не понял бы того, что его сын делает в подобном месте. Дженсен и сам не понимал. Последние несколько минут он только и думал о том, что сказал бы отец, пока не обнаружил, что люди и предметы вокруг начали двоиться, а звуки царящей вокруг суматохи стали отдаленными и тягучими, как жвачка. Все замедлилось, даже мысли поменяли темп. 
Повезло, что компания, в которой он оказался, сидела за столом у дальней стены, рядом с приоткрытым окном, что позволяло хоть как-то дышать. В щель между рамами живительной струйкой тек прохладный уличный воздух, и Дженсен жадно втянул его носом, пытаясь припомнить, сколько он выпил. Три стакана пива? Четыре? В любом случае, последняя рюмка водки, которой его «прописали», точно была лишней. 
В памяти закрутилось обрывочными фрагментами, как они с Джаредом вошли в сизый от люминесцентных ламп и табачного дыма зал, как Джаред пробирался в толпе, по пути всем отвечая на приветствия, пожимая руки, панибратски хлопая по головам и плечам, и как Дженсену было трудно доброжелательно улыбаться под перекрестными взглядами его друзей. С напряженно застывшими лицами те двигались по сиденью дивана, обтянутому потертым кожзаменителем, освобождая место, когда один из них, старше всех, лет тридцати, сухой и жилистый, оттолкнул от себя наполненную окурками пепельницу, затянулся и затушил сигарету об стол со словами: 
— Кого это ты приволок? 
— Си-Би, хлебни еще пивка, тебе не помешает, — приторно заботливым тоном предложил ему Джаред, проталкивая Дженсена за стол и падая рядом на жесткий диван, — я сейчас все расскажу. 
Когда он сообщил о том, что Дженсен купил себе ум в одном из лучших университетов Америки, но, не смотря на это, считает, что бейсбол лучше, чем футбол, эту новость встретили оглушительным «У-у-у-у-у!!!» — она мгновенно разнеслась по всему залу и Дженсена с веселым презрением освистали. После этого настраиваться на разговор с кем-нибудь, кто не станет его высмеивать, отпал всякий смысл. Оставалось только надеяться, что приятели Джареда будут вести себя с ним хотя бы терпимо. 
И еще оставалось пить. Именно этим Дженсен и занимался, выслушивая язвительные насмешки в свой адрес, почти не поднимая головы — как и положено аутсайдеру. Во всяком случае, таковым он себя ощущал ровно до того момента, пока Джаред не подбросил еще одну новость о том, что Дженсен приходится родным братом жене Джеффри. После этого все на удивление быстро успокоились и перестали его задевать. К тому же, пиво начало сменятся куда более крепкими напитками, и настроение компании менялось вместе с градусом. Вскоре каждый тост, каждое замечание Джареда встречалось одобрительными выкриками и громкими хлопками. Его предложение выпить водки за нового американского знакомого все так же немедленно поддержали. Все, кроме Си-Би. Тот даже не пошевелился. Приподнял тяжелые веки и, щурясь от дыма, глянул на Дженсена, держа в пальцах сигарету на отлете, а следом мрачно озвучил: 
— Не нравится он мне. 
— Си-Би, — Джаред повысил голос. — Меня не ебет, что тебе не нравится. Если мы пьем, то мы пьем все вместе, — как глухому, раздельно, повторил он. — Наверное, я мог бы тебе рассказать, что в Штатах Дженсен снимался в блокбастере про супергероев, только это... 
«Шутка» — скорее всего подразумевалось в конце фразы. Во всяком случае, Дженсен очень на это надеялся. Но у всех собравшихся за столом на лицах отразилось такое неподдельное изумление, что Джаред, видимо, решил их не разочаровывать. 
— Это все равно не то, что тебя успокоит, — закончил он в молчании, снимая с подноса рюмки с новыми порциями выпивки, и отослал официанта, который торчал возле него, подслушивая. 
Воспользовавшись паузой, он первый протянул руку, чтобы чокнуться с Дженсеном, и со смехом произнес:
— Давай, актер, у нас не любят ангелов. 
Дженсен почувствовал, как кровь бросается в лицо. Он попытался возразить, но замешкался, когда с разных сторон к нему потянулись другие руки — рюмки повисли в воздухе — и чтобы сгладить неловкость ситуации, выпил с отчаянным сумасбродством. За которое теперь расплачивался. Перед глазами только перестало двоиться, как при одном взгляде на пальцы Джареда, которые зачем-то начали копошиться в остатках еды на тарелке, к горлу подступил едкий липкий ком. С трудом сглотнув его, Дженсен снова 
развернулся к окну и несколько раз глубоко вдохнул через нос. После этого закружилась голова, но, по крайней мере, тошнота отступила. 
Компания, которая переговаривалась между собой, оживилась, а через минуту Дженсен уже не знал, как отделаться от назойливого внимания пристававших к нему с вопросами о гонорарах за съемку, особых пожеланиях в райдере и масках для лица из водорослей. Он старался придумать достойный ответ, чтобы выбраться из абсурдной ситуации, но в результате ограничивался короткими репликами о том, что не понимает, какое это имеет к нему отношение. И все это выглядело, как тщетные попытки оправдаться непонятно за что. 
— Хватит его доставать, — неожиданно вступился Джаред, — я наплел про актера. Просто у него лицо подходящее, а америкосы делать ничего нормально не могут, кроме своих блокбастеров. Вон, Феллини подтвердит, он каждый день кино крутит, — сказал, обращаясь к широкому, с руками в буграх мышц, парню, который пожал плечами, но через секунду почесал складчатый лысый загривок и кивнул, подтвердив его слова. 
Вместе с остальными Феллини с нетрезвым заинтересованным смешком теперь следил за тем, что изображает Джаред у себя в тарелке. Похоже, компания наконец переключила свое внимание и ждала от него какой-то веселой выходки. 
— Я как-то в Макдональдсе взял Биг Мак, — продолжил Джаред, соорудив из ломтиков картофеля и рыбы кривую башню, после чего перешел к наглядной демонстрации поедаемого им бутерброда, пуская в голос интонации ведущего кулинарного ток-шоу: — Представьте: вот я откусываю первый кусок. Первый. Его мать. Кусок. И тут начинает вываливаться весь салат. Котлеты из булок съезжают набок. Майонез капает мне на рубашку. Я кладу этот хренов американский фастфуд на тарелку, и все — пиздец! Обратно я его поднять уже не могу, потому что он — что?.. 
— Развалился!!! — довольно проорал дружный хор голосов. 
— Сука! — смеющийся Джаред раскраснелся. Приподнявшись с места, дотянулся до стопки салфеток в бело-зеленую клетку, вытер руки, оставляя на тонкой бумаге жирные отпечатки перепачканных пальцев, под всеобщий гогот свалил содержимое своей тарелки на тарелку Дженсена и во всю мощь легких раскатисто провозгласил: — Поэтому всякий раз, когда мне хочется пожрать настоящую еду вместе с настоящими фанатами «Вест Хэм», я иду сюда! 
— Да!!! — с пьяным энтузиазмом поддержали его семь человек за столом, тут же принимаясь выкрикивать: — «Вест Хэм» — наша религия! «Вест Хэм» — наша религия! 
Клич подхватили, и спустя мгновение его уже скандировал весь зал. Как будто в этих четырех словах заключались высшие идеалы, которые было сложно сформулировать, зато можно было неустанно орать. 
«"Вест Хэм" — наша религия!!! Объединенные!!! Объединенные!!!» 
Рискуя оглохнуть, Дженсен прикрыл уши руками, а секундой позже почувствовал, как на спину между лопатками легла чья-то ладонь, вздрогнул и повернулся, встречаясь взглядом с Джаредом. 
— Не тот способ защиты, — сказал тот осипло, но неожиданно здраво, когда шум немного улегся. — Тут ко всем относятся как к противникам, пока не доказан факт обратного. Кричи вместе со всеми, чтобы чувствовать себя защищенным. 
— Мне это не нужно, — как можно равнодушнее ответил Дженсен. С усилием отвел глаза от неровного шрама, который словно фосфоресцировал на красной щеке, и посмотрел в окно. 
— Тогда, наверное, это я здесь постоянно напряжен и боюсь открыть рот, как будто в ожидании удара, — прозвучало нейтрально в воздух. 
Дженсен не собирался препираться. Он молча наблюдал, как ветер гонит вдоль улицы лист газеты. Но именно этот газетный лист, который пролетел мимо дешевой забегаловки с ленивым кружением, похожим на насмешку, заставил его повернуться и возразить: 
— Нет, ты здесь в центре внимания и тебе это нравится. 
— А тебе бы не понравилось? — Джаред по-прежнему смотрел на него, щуря свои глаза. Его взгляд изучал, не нагло и без вызова, но пристально. Казалось, он был искренне заинтересован в ответе. 
— Не думаю... — Дженсен натянуто дернул плечами, сразу чувствуя, как со спины быстрым скользящим движением вниз исчезает чужая рука, а сам он стремительно трезвеет. — Не думаю, что нуждаюсь во внимании людей, помешанных на футболе. В Бразилии в такие компании собираются подростки с избытком энергии, который надо куда-то девать. Покупают пакеты с молоком, наливают туда алкоголь, сыплют пригоршню таблеток, пьют это пойло на матче, а потом избивают друг друга до полусмерти. У вас так же? 
— Примерно, — Джаред усмехнулся, медленно оглядывая своих накачавшихся пивом и водкой друзей, в глазах которых зажигался интерес к разговору. — Был в Бразилии? 
— Читал. Ты сказал «примерно». Вы чем-то отличаетесь? 
С театральным апломбом выпятив губы, Джаред отвалился на спинку дивана. 
— Мы — самые ярые фанаты английского футбольного клуба. У нас компания из повзрослевшей публики. И мы не тратимся на молоко. 
Рюмка, отправленная щелчком его пальцев, проехалась по столу и стукнулась о чей-то пивной стакан. 
Все заржали. 
— И мы не бухаем на трибунах, — заплетающимся языком, отсмеявшись, вставил парень, не похожий на остальных, с очень смуглой кожей, словно он загорал на ветру. Его черные волосы были короткими на затылке, но к лицу удлинялись и спадали на скулы неровными прядями. 
— Пилот, ты со своими рейсами скоро вообще забудешь, что такое бухло, — откликнулся Джаред, с наигранной безнадежностью махнув на него рукой, и парень откинул косую длинную челку с бровей, отзываясь растянуто: 
— Всегда есть те, кто напомнят. 
— Летчик? — переспросил с недоверием Дженсен. 
— Стюард на международных авиарейсах, — уточнил белесый сосед Пилота, который выглядел рядом с ним негативом. Он мельком взглянул на Джареда и тут же уставился водянистыми голубыми глазами на сидящего напротив молодого бородача с куцым хвостом на затылке и выбритыми висками, такого же здоровяка, как Феллини. — А это Лом, задрачивается автомехаником в салоне. 
— Паркер, — указывая на белобрысого, принял эстафету Лом, — перекладывает бумажки в офисе. Не задрачивается, просто дрочит на рабочем месте. 
Под новую волну одобрительного гогота он ухмыльнулся в бороду и какое-то время сидел недвижимый, как дуб, пока Паркер, перегнувшись к нему через стол, с силой тряс его, ухватив за края кожаной жилетки. А когда развлекаться таким образом надоело, без труда отцепил белобрысого, каркнув через губу: 
— Иди нахрен. Не говори только потом, что у тебя еще одно сотрясение мозга. — И освежил пересохшую глотку остатками пива. 
Слегка дезориентированный Дженсен усваивал информацию. Он вглядывался в лица, стараясь запомнить всех, и вместе с тем пытался понять: это спиртное развязало им языки или какое-то негласное разрешение Джареда? То, что тот являлся неформальным лидером, было очевидно. Как и то, что раньше Дженсен никогда не задумывался над тем, что футбольные хулиганы в свободное от матчей и мордобоя время могут жить жизнью нормальных людей. Но, кажется, именно это ему и решили донести. 
Джаред молча постукивал рукой, лежащей на верхушке дивана, причем с такой силой, что Дженсен чувствовал вибрацию спиной, а когда смех затих, указал на еще двух своих друзей. В отличие от остальных у них оказались обычные, человеческие имена, а не прозвища. Рыжеватый Уолтер с покрытым оспинами лицом работал грузчиком в доках. Коренастый Майк, на шее которого красовалась абстрактная татуировка, служил курьером интернет доставки. 
Самый младший в компании, парень лет двадцати, в котором явно текла азиатская кровь, взъерошив без того торчащие как иголки волосы, представился сам: 
— Слот. Тестирую компьютерные игры. Могу слить что-нибудь из новинок. Интересуешься? 
В расстегнутом вороте его джинсовой рубашки на черном шнурке поблескивал клык. Встретившись с парнем глазами, Дженсен отрицательно покачал головой. Теперь он думал, если не сказать — был уверен, что представление тебя другими членами этой фанатской группировки еще надо заслужить. 
Очередь дошла до Си-Би и тот зыркнул, как скрытая угроза, из своего угла, глухо предупреждая: 
— Обо мне не надо. 
Но Джаред никак не отреагировал на его слова. Кинул взгляд в прокуренный потолок, проследил за извивами табачного дыма, плывущего в воздухе, а через мгновение привлек внимание Дженсена тем, что двинул его локтем в локоть. 
— Слышал, что такое «ту-Си-Би»? Психотроп с большим физическим ущербом для тела. Наш Си-Би без всяких таблеток может разъебать мозг об урну и обеспечить прочими вкусностями. Первый сукин сын на этой земле, отвечаю. Но мы его все нежно любим. Да, парни? 
Прикидываясь безучастным к согласным смешкам, Си-Би даже не пытался сделать вид, что меняет гнев на милость. Размял в узловатых пальцах очередную сигарету. Затем бросил ее в пустую рюмку и неторопливо поднялся, недовольно произнося: 
— Водка закончилась, темы для разговоров — тоже. 
— Да сиди ты! — попытался урезонить его Джаред, но тот уже полез на выход, толкая сидящих с краю. 
С появлением Си-Би в центре зала все пришло в движение: посетители с шумом поднимались из-за столов и стягивались к бару, где засуетившиеся официанты не успевали выставлять на стойку стаканы с новыми пинтами пива. 
Джаред, который до этого расслабленно сидел нога на ногу, забрался в ботинках на диван. Несколько секунд стоял неподвижно, возвышаясь, как статуя на пьедестале, и смотрел поверх голов. Обернувшись, удовлетворенно заметил: 
— Петь пошел. 
Вся компания тут же синхронно встала и потянулась на выход из-за стола. 
Пользуясь моментом, Дженсен тоже встал: организм давно и настойчиво требовал избавиться от излишков жидкости. 
— А ты куда? — сдвинув брови, кивнул ему Джаред, но заметив выражение на его лице, догадливо осклабился: — Осторожней там, место сильно потрясает неподготовленного. И бабосы мне дай, расплатиться надо. 
Дженсен поискал в кармане — деньги были тут. Он сунул их Джареду в руки и нетвердой походкой стал пробираться в другой конец зала, то и дело на кого-то натыкаясь и задевая. Молча, не извиняясь. Осуждать его было некому — мало кто в этом заведении твердо стоял на ногах. 
Над стойкой бара на недавно включенном телевизионном экране команда футболистов в яркой трехцветной форме штурмовала ворота. Трансляция шла без звука, поэтому обычной бойкой речи комментаторов не было слышно. Вместо этого собравшаяся здесь толпа фанатов горланила гимн. Ор стоял такой, что дрожью децибел отдавало не только в ушах, но и в груди: 
«Я надуваю мыльные пузыри, 
Красивые мыльные пузыри и отпускаю! 
Они взлетают в небеса 
И исчезают как мои мечты! 
Фортуна ускользает от меня, 
Везде ищу я. Где же ты? 
Я надуваю мыльные пузыри, 
Красивые мыльные пузыри и отпускаю!»* 
Кое-как обойдя людей, которые с красными лицами висели друг на друге, размахивали руками и плескали пивом в разные стороны, Дженсен толкнул дверь в туалет, где до него сразу дошел смысл предупреждения Джареда. 
В туалете оказался один писсуар. Впрочем, это и писсуаром трудно было назвать. Корыто с потрескавшейся эмалью, подвешенное в простенке на ржавых болтах, видимо, специально предназначалось для простоты попадания. Но даже это не спасало: на полу вокруг было налито. Устоявшийся резкий запах мочи бил в нос, как нашатырный спирт. Дженсен впервые видел подобную грязь. Поборов очередной приступ тошноты, он брезгливо поддернул штанины джинсов и, тщательно глядя себе под ноги, направился к ряду кабинок. 
Дверь, чтобы запереться, ему найти так и не удалось. Надежда на то, что в кабинке может быть чище — так же не оправдалась. 
Он наскоро мыл руки, мечтая об одном — быстрее выбраться отсюда, и за шумом льющейся воды не расслышал, как в туалет вошел Си-Би. Дженсен заметил его отражение в треснутом зеркале, только когда тот стал приближаться. Быстро закрыл кран и повернулся, испытывая безотчетный страх и отвращение, как и ко всему вокруг. 
— Запачкался, крас-с-савчик? — с шипящим присвистом произнес Си-Би, моргая помутневшими глазами и подступая все ближе. — Таким чистюлям, как ты, здесь не место. Таким, как ты, надо на свежий воздух. Что же твоя сестра не предусмотрела для тебя культурную программу? — его массивные челюсти передвинули сигарету в вялых губах. 
Эта сигарета через секунду была скинута Дженсену прямо на шнурки кроссовка. Отшатнувшись, он на автомате тряхнул ногой, сбрасывая горящий окурок. Тот слетел на пол в какую-то лужу и затух с шипением. 
В следующее мгновение Си-Би надвинулся так, что Дженсен смог увидеть едва пробивающуюся пегую щетину на впалых щеках, и невольно задержал дыхание, когда его собственную щеку ущипнули узловатые пальцы, а массивные челюсти перед ним снова задвигались, как паучьи жвала: 
— Еще один родственник, значит. Может, Джаред и взялся тебя опекать, потому что ты брат Маккензи, но я тебе прямо скажу: валил бы отсюда... 
— Ну и чего тут у вас за разборки? — громко прозвучало от двери. Джаред стоял в дверном проеме, ухватившись руками за верхнюю перекладину, и слегка покачивался назад и вперед. 
— Где? — поглядев на Дженсена, как на пустое место, Си-Би демонстративно развернулся к нему спиной. Голос его зазвучал грубо и резко: — До сих пор поверить не могу, что ты притащил эту куклу сюда. Какого хрена ты заделался нянькой? Почему ты не отправил его в музей? 
Дженсен смотрел, как Джаред, бросив на него короткий взгляд, опустил руки, медленно размял шею, как боксер перед боем, сжал губы в злую линию и рубанул: 
— Хуй знает почему, может, потому что лунное затмение, не знаю. Хватит спорить. Все, пора. 
— А этого куда? 
— С нами пойдет. Если не передумал. 
Дженсен не отвечал. Они снова столкнулись с Джаредом взглядами. Молчание слишком затянулось, и Джаред принял это за ответ. 
__________________________________________ 
*Перевод гимна взят из фильма. 

*** 

 

Стадион Болейн Граунд — домашняя арена профессионального футбольного клуба «Вест Хэм Юнайтед» — горел в сумраке улицы яркими огнями прожекторов и сверкающим застекленным фасадом. По обеим сторонам от главного входа возвышались желтые башни — имитация башен традиционного замка с гербами на лицевой части, в которых присутствовали основные цвета клуба: лиловый, голубой и белый. 
Подходя ближе, Дженсен рассматривал герб, где была изображена крепость с окнами в виде крестов, а на переднем плане — скрещенные клепальные молотки. Со слов Джареда он уже знал, что команду «Вест Хэм» в конце позапрошлого века основали рабочие металлургического завода, поэтому ее еще называли «Молотобойцы» или «Железки». Сегодня «Молотобойцы» проводили домашний матч с командой «Гиллингем», или «Жабрами», и к этому времени уже вели со счетом один-ноль. 
— Дождя не будет, — прокомментировал Джаред, увидев, что Дженсен запрокинул голову и смотрит на зарево, которое поднималось над стадионом, расцвечивая темноту неба. — Обычно, если облака, то лучи прожекторов не добивают так высоко. Тогда кажется, что пар клубится, как в сауне. 
— Тебе виднее, — машинально ответил Дженсен, все еще глядя вверх, представляя, как это выглядит, а через мгновение заметил, что от него в очередной раз отвернулись, чтобы скрыть усмешку. 
С момента, как они целой толпой вывалились из паба, Джаред не отходил от него ни на шаг, висел локтем на шее и всю дорогу говорил без умолку, словно нашел наконец молчаливого благодарного слушателя, предоставив остальным общаться между собой. Дженсен невольно изучил все родинки с правой стороны его лица: рядом с углом рта, над бровью и с краю подбородка — те было видно даже при слабом уличном освещении. А левую щеку со шрамом Джаред теперь прятал. Вероятно, ему не понравилось, как Дженсен на нее смотрел, но тот не мог не смотреть — шрам против воли притягивал взгляд. Особенно когда Джаред улыбался. Рубцовая полоса проходила по одной из ямочек, которые появлялись на его щеках, и стягивала кожу, отчего левую щеку слегка перекашивало. Нельзя сказать, что в этом было что-то неприятное, скорее, странное — словно мышцы лица сопротивлялись улыбке. А улыбаться Джареду шло. 
Его рубашку скрывал пижонский плащ по колено цвета песка, который он взял у бармена при выходе из паба и в рукава которого влез, не застегивая. У него, как и у всех, кто двигался вместе с ним, отсутствовали клубные цвета в одежде или какая-либо командная символика. Неброские куртки, спортивные кофты, джинсы, ботинки. Создавалось четкое ощущение, что в фанатской группировке все следовали принципу быть как можно незаметнее. На их фоне Дженсен в своей синей толстовке и в джинсах не смотрелся белой вороной. Да и вообще дышалось на улице легче. 
Перед входом на стадион Джаред снял руку с его плеча, чуть замедлил шаг, дожидаясь, пока Си-Би поравняется с ними, и после этого бросил: 
— Давай, разбегаемся по пищалкам, потом собираемся. Притормози народ и сам не выделывайся, хотя бы сегодня, как человека прошу. — Он вздернул воротник плаща, опустил голову, скрывая лицо, и ринулся в двери. 
Оглядываясь по сторонам, Дженсен заметил, что все вокруг делают то же самое. 
— Камеры, — объяснил ему Джаред, когда они вдвоем подходили к рамке металлоискателя, — нигде за тобой не следят так пристально, как здесь. — Он неопределенно махнул рукой, а потом накинул Дженсену капюшон толстовки на голову со словами: — Хоть тебя у легавых и нет в картотеке, так лучше. 
Последняя фраза Джареда мгновенно всколыхнула в Дженсене волну воспоминаний: неделю унижений, предательство человека, которого он считал своим другом, отчисление из университета, страх неизвестности. Как призрак из другого мира возник Уэллинг с утверждением «деньги — сила». 
Но через несколько минут Дженсен стоял внизу сорокатысячной чаши стадиона среди гула трибун и чувствовал себя частью той силы, что подчиняет массы и сводит с ума людей. В наэлектризованной, захватывающей атмосфере матча он вскидывал руки вверх, в едином порыве скандируя: «Объединенные!!! Объединенные!!!», и думал, что ни за какие деньги не согласился бы сделать и шага назад, к закрывшимся за его спиной дверям. 
Зрелище, которое разворачивалось на зеленой арене, с каждой минутой казалось все увлекательнее. Правда, иногда Дженсен отвлекался от игры и смотрел на Джареда. Наблюдать за тем, как на его живом, подвижном лице сменяется десяток эмоций, было не менее интересно. Джаред азартно вцеплялся в металлический поручень, буравя глазами поле и поджимая губы, когда между игроками двух команд возникала стычка, досадливо бил по железке и отворачивался, когда очередной мяч, который пытались закатить в ворота соперников, старанием вратаря оказывался отброшен, в отчаянии запрокидывал голову и шептал в небо проклятия, когда не удавалось реализовать численное преимущество. Взбешенный, он затеял перекличку с соседней трибуной болельщиков «Гиллингема», когда их полузащитник, вытащив мяч из-под бутс игрока соперников, чуть не сбил того с ног. Но неистовый шум кричалок быстро утих — команда «Вест Хема» снова завладела мячом и серией пасов переводила его через поле на другой фланг, переходя в контратаку. Оборона «Жабр» не успевала среагировать, нападающий «Молотобойцев» обвел пару защитников и рвал к воротам. Вратарь метался по всей рамке, однако его неудачный прыжок вместе с взмахом рук не защитил ворота от гола — форвард в падении отправил мяч в нижний угол. Удар был как из пушки — чисто, красиво, невероятно! 
Трибуны «Вест Хема» взорвались ликованием. На огромном электронном табло стадиона желтые цифры сменили счет: два-ноль. 
Все болельщики «Молотобойцев» были на ногах, все восторженно размахивали руками, обнимались и орали как сумасшедшие. Дженсен пылко аплодировал и смеялся, не разбирая, кто повис у него на спине. Рядом улюлюкал и подпрыгивал Джаред. Никто из компании не сдерживал бурной радости, не переставая горланить до хрипоты и вскидывать кулаки в победном жесте. Поэтому мало кто обратил внимание на то, как Си-Би с вызывающей, гнусной ухмылкой проскользнул на пандус, который вел в самый низ стадиона. Очень скоро он оказался под трибуной «Гиллингема» — как раз там, где фанаты буйно выражали недовольство игрой, и пока на поле готовились возобновить матч, начал прыгать по технической зоне хромой балериной. 
Догадаться, что Си-Би передразнивает вратаря, пропустившего гол, было не сложно, но Дженсен все равно решил уточнить, перекрикивая гомон: 
— Что он делает? 
Заложив пальцы в рот, Джаред оглушительно свистнул, потом, внезапно расхохотавшись, ухватился рукой за его плечо, смял длинными пальцами рукав толстовки и выдавил, прыская в ухо: 
— Бабочкой* машет, у чувака свои методы отстаивать цвета**! 
В его смехе слышалась такая заразительная веселость, которой трудно было противостоять, и Дженсен снова невольно заулыбался. Если бы мог, он обязательно и засмеялся бы. Но он уже не мог. С тех пор как пришел в себя и увидел, что Си-Би открыто демонстрирует свою цель — поиграть на нервах: остановившись на кромке поля, тот стянул штаны до колен и показывал болельщикам «Гиллингема» голый зад. 
Почти вся трибуна, часть которой составляли чернокожие, встала. От того, как некоторые из них с нахрапистой враждебностью затомились в ожидании выхода, при этом кидая разъяренные жесты в сторону Си-Би, у Дженсена похолодело внутри. В голове загудело не только от рева, вновь поднявшегося на трибунах, но и от бессмысленности происходящего. Беспокойный взгляд, пометавшись, остановился на Джареде. 
— Его же скрутят? Зачем он разжигает конфликт? 
— Затем, что мудло, — пояснил Джаред, мрачнея. — Просил же… — Обернувшись, он что-то сказал на ухо Лому и повернулся обратно. К этому времени охрана в неоново-оранжевых жилетах уже схватила Си-Би под руки и уводила с поля, не давая вырваться. Джаред вгляделся в происходившее, а потом закричал, сложив ладони рупором: — Центральный выход! 
— Все плохо? — переведя дыхание спросил Дженсен. Ощущение тревоги нарастало с каждой секундой, а раздражение Джареда ее только усилило. 
Тот поддернул до локтей рукава плаща и произнес в сторону, даже не глядя на Дженсена: 
— Давай уматывай отсюда прямо сейчас. Выйдешь на улицу и держись хорошо освещенных мест. На третьем перекрестке повернешь направо, там метро. 
— Но Джеффри... 
— Что Джеффри? 
Глупее разговора не придумаешь, но было уже не до показной независимости. 
— Он советовал держаться тебя. 
— Здесь все серьезней, третий тайм*** намечается, поэтому заткнись и молчи. Пошел, пошел! 
Дженсена внутренне передернуло от неприятно поразившей его нервозности, явственно прозвучавшей в голосе. Этот голос отчетливо давал понять, что Дженсен находится в неправильной точке пространства, там, где его сейчас быть не должно — иначе для него все действительно закончится плохо. Подтверждение этому читалось и на лицах тех, кто стоял рядом с Джаредом: Уолтер нервно жевал в углу рта спичку. Смуглое, жестко очерченное лицо Пилота подергивалось от напряжения. 
Выбираясь с трибуны, Дженсен заторопился, но, споткнувшись о чьи-то ноги, пристыдил сам себя и заставил перейти на медленный и спокойный шаг. Бежать сейчас значило привлечь к себе лишнее внимание. К тому же, если разобраться, он ничего не делал. Он просто смотрел матч. Просто стоял и смотрел матч, вот и все. 

Провокация Си-Би еще занимала мысли Дженсена, когда он обогнул длинное старое строение с фабричными трубами и завернул на освещенную фонарями улицу между корпусами домов. Но после того, как неуверенно осмотрелся, сомнений не осталось — завернул рано. За исключением того, что площадка была открытой, место больше напоминало заброшенный заводской склад, повсюду заваленный разнородным железным хламом. Ветер гонял мусор, разбросанный по территории. Часть его, в основном обрывки бумаги и целлофановые пакеты, трепало на металлической сетке забора, который перегораживал улицу, превращая ее в тупик. В смятении Дженсен развернулся, чтобы идти назад, и оцепенел. Ярдах в десяти от него остановились трое чернокожих в спортивных костюмах и шарфах болельщиков «Гиллингема». Хмурая подозрительность на их лицах быстро сменилась злорадными усмешками — Дженсена узнали. Одна из фигур сразу отделилась от двух других и двинулась в его направлении. Посыл, который сквозил в каждом движении горилообразного тела, был однозначным — избить. 
От одной мысли об этом стало физически плохо. 
— Не приближайтесь! — крикнул Дженсен. Голос дрогнул, едва не сорвавшись, а дыхание начало учащаться, становясь шумным, паническим. Он сделал несколько шагов назад, вслепую, выставив руку перед собой, как будто тем самым мог остановить надвигавшегося на него громилу. Его нога задела что-то, отозвавшееся глухим звоном — он запнулся о завитые кольца тросов, но не увидел этого. Остановился, снова закричав изо всех сил: — Стойте! Не приближайтесь ко мне! 
Но на него уже шли все трое, угрожающе наступая. 
Позади был тупик. 
Дженсену хотелось кричать. Кричать «Помогите!» — отчаянно, громко, чтобы кто-нибудь услышал и спас, может быть, вызвал полицию. Крик рвался наружу, но вместо него с губ слетел зажатый, едва различимый хрип, как будто натянулись до предела и тут же лопнули голосовые связки. Голос так и не выполз наружу: ни звука. Дженсену казалось стыдным звать на помощь — настолько, что он бы лучше умер, стыдясь самого себя. 
Тело сковало ледяной обреченностью. Все вдруг показалось таким далеким, не имеющим к нему никакого отношения, стало выглядеть призрачным, нереальным, словно Дженсен наблюдал за всем с другой стороны мутного толстого стекла. То, что надвигалось на него, не могло до него добраться. То, что происходило, не могло происходить наяву… 
В другом конце улицы завыла сирена, и Дженсен как будто очнулся, разум лихорадочно заметался в поисках выхода. Он бросился на звук к затянутому сеткой забору, подпрыгнул, ухватившись руками за ржавую раму, ему удалось налечь на нее животом и забросить одну ногу, как его тут же рванули за другую, а следующим рывком скинули наземь на груду битого кирпича. Бок пронзила острая боль, и Дженсен, задыхаясь, отполз назад к сетке. Вдавившись в нее спиной, широко открыв рот, он глотал воздух. Взгляд застыл на вылезших из орбит глазах с желтыми белками. Рука, как будто была не его, сама нащупала обломок кирпича, и Дженсен поднял эту мелко дрожащую руку. 
— Что вам нужно? — во рту пересохло, язык едва шевелился. 
— Сраный янки, он еще спрашивает! Дадим ему абонемент? — негр оглянулся на остальных — те согласно скалили зубы. 
Не целясь, как смог, Дженсен бросил в него камень, тот ударил по мощному плечу и отскочил под ножищу в грязно-белом кроссовке, которая сдвинула его по асфальту, а потом раздавила с бегущим по коже мурашками хрустом. 
Блики света запрыгали на звеньях золотой цепи, торчащей из-под шарфа, и пока Дженсена сгребали за шиворот и ставили на ноги, ему казалось, что эти отсветы обжигают лицо, заставляют дергаться веки. Он не успел в очередной раз вдохнуть, как его схватили за волосы, и Дженсен вцепился руками в руку, прижавшую его к продавленной сетке. 
— Ты, пидорское отродье... — его стукнули затылком о сетку. — Слышал об улыбке Челси? Открой пасть. 
От резкого движения углы губ почти разодрало, когда в рот ему вдвинули пластиковую карту; щеки с изнанки растянуло до боли. 
— Вот так, — прозвучало гадливо, — будешь ходить на все матчи, а мы будем каждый раз расписывать твою лягушачью морду. Или тебе яйца дороже? 
Невыносимым ожиданием удара свело все тело. Дженсен зажмурился... 
Дернулась рука, держащая его за грудки. Со стороны входа во двор гулко задребезжало железо, раздался яростный свист, окрик Си-Би вспорол воздух гремящим эхом: 
— Вот они! Грязные ублюдки! Сюда все, быстро! 
А потом гаркнул Джаред: 
— Вы чего, черножопые, блядь, заблудились?! Дорогу показать?! 
Судя по отборному мату, который стал удаляться вместе с топотом ног, Джаред все еще оставался при своем мнении — что без него не найдут нужной дороги, пока гнал негров обратно на улицу. 
Несколько секунд Дженсену казалось, что все это, вместе с обступившими его Майком, Уолтером и другими парнями, существует не более, чем в его воображении. Сердце заходилось в бешеной скачке, кровь била с грохотом по вискам. Только когда он до конца осознал, что его больше не держат, вытащил изо рта мерзкий пластик со смешанным чувством облегчения и ужаса, как у человека, в последний момент избежавшего столкновения с мчащейся на него машиной, которая не сбила, а лишь едва задела по касательной. Напряжение отпустило так резко, что подогнулись колени. Борясь с головокружением, он сделал глубокий вдох и присел на корточки, чтобы не упасть. 
Вернувшийся к компании Джаред что-то спрашивал, лицо его становилось все жестче, пока Дженсен смотрел на него снизу и немного сбоку. 
— Что? — переспросил, тяжело дыша. Подождал, когда перед глазами перестанут плясать черные точки, поднялся и понял, что не слышал ничего, о чем Джаред ему говорил. 
Джаред, не удостоив его ответом, уставился левее входа во двор. 
— Мать вашу, — сквозь зубы выругался он. 
— Все, пошла жара! — пробасил Феллини, глядя в ту же сторону. 
Медленно и тяжело Дженсен повернул одеревенелую голову налево: оттуда надвигалось целая толпа. Человек пятнадцать. 
Ужас снова затопил сознание. 
Была мысль, что толпа не успеет до них добраться. Была мысль: бежать! Было много мыслей: бежать! бежать! бежать! 
Но рядом с ним стоял Джаред, который только яростно одергивал воротник плаща. Неподалеку Си-Би с прилипшей к губе дымящейся сигаретой отрывисто выговаривал в телефон: 
— На нас наскочили. В обход не успеете, нас замочат раньше. Заходите с Баркинг роад, сейчас мы откроем вам путь... 
Лом и Феллини, как два здоровых быка, с ревом таранили сетку забора, пока за несколько мощных разбегов не сорвали ее с металлической рамы. Оба дышали тяжело, со свистом, их лбы блестели от пота, когда они целеустремленно прошли мимо Дженсена и ринулись в атаку. 
Следующие несколько секунд на сетчатке расширившихся глаз кадрами жестокого боевика, одно за другим, четко, плакатно отпечатывалось, как пудовый кулак Лома врезается в чью-то грудь; как Феллини с двух рук отшибает сразу двоих в разные стороны; как Си-Би запускает горящим окурком кому-то в лицо, остервенело хватает за волосы и бьет головой об стену; как Слот наскакивает на пружину из тросов, отталкивается и заряжает кому-то в лоб с ноги с такой силой, что тот отлетает назад как подстреленный и падает на спину. 
Всеми жилами в теле Дженсена тянуло назад, к пролому в заборе, но когда он попробовал сдвинуться с места, то почувствовал, что не в состоянии сделать ни шага — ноги подкашивались, отказывались слушаться. 
— Надо было бежать, я не смогу так, я успел бы... — бессвязно глотая слова, Дженсен не знал, как приказать ногам двигаться. 
Рванувший уже было вперед Джаред внезапно остановился и развернулся. Его колючий взгляд зашарил Дженсену по лицу. 
— Нет, бежать нельзя, — выговорил он громко и внятно. — Когда идет драка, надо стоять и драться. Думай о том, кого ненавидишь, и бей, — добавил, не меняя интонации. И вдруг, схватив его за отвороты толстовки, проорал прямо в лицо: — Да высунь уже голову из задницы! Шевелись, мать твою! Либо ты, либо тебя! 
Сильный толчок в грудь отбросил Дженсена назад. Секунда — и на его глазах Джаред косым ударом в челюсть сбил с ног одного нападавшего — обмякшее тело мешком рухнуло под ноги; стремительно увернувшись от другого, он отскочил в сторону и двинул мысом ботинка в пах третьему. Дженсен успел увидеть несущиеся на него вытаращенные глаза и оскалившийся рот, а дальше, не видя перед собой ничего, кроме зубов искривленного рта, с размаху ударил в них. Костяшки пальцев обожгло болью, кожу ссадило от удара, но тело охватило неведомое прежде возбуждение. Дженсену показалось, что он стал устойчивее, тяжелее, когда судорожно стиснул руки в два кулака. С приливом отчаянной, ожесточенной силы он наносил удары и получал сам, а когда вспомнил о Уэллинге, то завалил противника на асфальт, почувствовал, как из носа хлынула кровь, и все равно продолжал месить кулаками. 
Все происходило несколько минут, но казалось, что время остановилось. В это тягучее, как клейстер, время врезался громкий топот бегущих ног. Раскатились крики и брань. В общей свалке замелькали знакомые лица, когда, поднимая вокруг себя пыль столбом, пришла подмога. 
Кипевшая драка закончилась так же резко, как и началась. 
Когда отголоски последних нанесенных ударов затихли, Дженсен поднялся с колен с ощущением полной нереальности: было или не было? Он поднес руку к носу и сразу же отнял, чувствуя липкость. На ладони, собираясь на линиях, застывала кровь. 
Фанаты «Гиллингема» отступали, пятясь, на ходу выкрикивали угрозы и ругательства, еще пытаясь сохранить лицо, раздираемые своим гонором и страхом, и поэтому подергивались, как марионетки в руках кукловода. Си-Би плюнул им вслед, но не доплюнул — снесло ветром. 
— Отлезли, гниды, — выцедил Джаред, когда чернокожие окончательно исчезли из поля зрения. По лицу его скользнула гримаса отвращения. Он трогал разбитую с одной стороны губу, пока оглядывался по сторонам, но оценив ситуацию как безопасную, удовлетворенно добавил: — На сегодня все, отбой. Больше не сунутся. 
На его скуле багровело вспухшее пятно, все пуговицы на рубашке были оторваны. Остальные участники драки смотрелись не лучше. Никогда не испытывавший любви к своей внешности Дженсен с мрачным удовлетворением признал, что теперь и он тоже выглядит скверно. В сломанной молнии толстовки не хватало зубьев, под левым глазом наливался фингал, разбитый нос еле дышал… но в остальном, похоже, Дженсен был цел. 
Он даже сорвал долю жидких аплодисментов в свой адрес вместе со смехом и репликами о том, что дрался, как муха в повидле. Си-Би ржал как гиена. Лом кинул предложение присоединиться к фирме после того, как его еще разок отобьют как котлету. Дженсен не понял значение слова «фирма», но переспрашивать не стал, находясь в подвешенном состоянии, близком к эйфории. Тем более в этот момент рыжий Уолтер покровительственно похлопал его по плечу, а Джаред навалился локтем ему на другое плечо и внимательно оглядел с замечанием: 
— Домой тебе такому нельзя, а то Маккензи меня задолбит. Пересидишь пока у меня несколько дней. 
Чем окончательно спустил с небес на землю. 
Только теперь пришло осознание: сестра точно будет шокирована его видом. 
Но все это было второстепенно. Все одним махом отошло на задний план. Главное — он осмелился на самый решительный поступок в своей жизни. Невероятно, если вдуматься: он сумел за себя постоять! 
Пилот и Феллини откололись от компании сразу, оставшиеся двинулись дальше и разошлись у метро. Дженсен еще некоторое время оборачивался вслед Слоту, который открыл замок припаркованного у рекламной тумбы велосипеда и покатил по редко освещенной фонарями улице как добропорядочный гражданин. 

Остаток пути до дома Джареда они ни о чем не говорили. Джаред шел, погруженный в раздумья, и с пустым металлическим грохотом пинал по улице жестяную банку. Дома он перебрал запасы медикаментов, достал какую-то мазь и кинул Дженсену. Задержавшись у двери в ванную, посоветовал: 
— Умоешься, синяк под глазом намажь, рассосется быстрее. Да везде намажь, где найдешь. Можешь не спешить, я на кухне умоюсь. 
С мыслью, что Джаред, само собой, не побежит на кухню за штопором, чтобы открыть вино, припасенное для особых случаев, Дженсен принялся смывать кровь с лица. Когда теплая струя воды из-под крана перестала окрашиваться в красный цвет, рассмотрел себя в зеркало, усмехнулся и тут же поморщился. Не с таким лицом улыбаться. К тому же, он теперь не только выглядел как оживший труп, но и чувствовал так же. Действие адреналина ослабевало, и от икр ног до самых плеч начинала расползаться тупая боль, к которой еще примешивалась дергающая боль в боку, похожая на разряды тока, бьющие в мышцу. 
Неловко облокотившись на кафельную стену рукой, Дженсен как раз намазывал расплывшийся под ребрами кровоподтек, когда за этим занятием его застукал Джаред и заявил с порога: 
— Что там у тебя, показывай. 
— Ничего. 
Ничего и не оставалось — только быстро одернуть вниз толстовку вместе с футболкой. Дженсен уже приготовился принять непринужденный вид, но при первом же движении бок скрутила новая судорога, и он тихо втянул воздух сквозь сжатые зубы. 
Больше не церемонясь, Джаред слегка оттолкнул его руку: 
— Все, хорош! Дай посмотреть, в конце концов… — он снова задрал на нем одежду и повернул к свету, так, чтобы было лучше видно. 
Пока его пальцы со знанием дела ощупывали Дженсену ребра и то, что под ребрами, Дженсен не отрываясь смотрел на прозрачную штору в ванной, разрисованную красными и синими кругами. К тому моменту, когда Джаред закончил осмотр, а круги стали сливаться в один фиолетовый, Дженсен все-таки глянул ему в лицо и подозрительно уточнил: 
— Ты разве врач? 
Джаред взглядом выразил все, что думает о его предположении, но вслух сказал: 
— Джеффри врач-травматолог, осколок от Гиппократа, а я его брат. И у меня большой практический опыт. Что еще не ясно? 
— Гиппократ завещал врачам высокий моральный облик, — между делом заметил Дженсен. 
— А я тебе без всякого облика скажу, что у тебя тут просто царапина, — внушительно прозвучало в ответ. 
Царапина была в виде гематомы размером со штат Техас, если смотреть на карту — у Дженсена все было в порядке со зрением. Во всяком случае, правый, не заплывший глаз, видел четко. 
— Но болит, — неохотно признался он. 
— Хотел и на елку влезть и ничего не ободрать? Поболит-перестанет, — в свою очередь обнадежил Джаред, выходя из ванной комнаты в коридор, и бросил через плечо: — Особенно с лекарством. Стой тут пока… 
Дженсен решил, что он ушел за таблеткой. Но вместо этого Джаред, вернувшись, протянул ему бутылку. 
— Сойдет вместо обезболивающего. Это шотландский виски, — пояснил он, когда Дженсен выжидающе уставился на этикетку. — Пей, не раздумывай. 
Без дальнейших колебаний Дженсен отпил из горлышка. После указующего кивка, ясно дающего понять, что выпитого недостаточно и надо продолжить, он сделал еще три основательных глотка. Задержал дыхание, проглотив подступающий к горлу кашель и, поморщившись в сторону, выдохнул: 
— Больше не могу. 
— А больше и не надо, — ответил Джаред, забирая бутылку у него из рук. — Чтобы расслабить мышцы и отключиться этого хватит. Все, теперь спать. 
Он наверняка заметил, с каким красноречивым лицом Дженсен после этого осмотрел свою одежду всю в грязи и ржавчине, потому что после нескольких секунд такого же красноречивого молчания добавил: 
— Сейчас найду тебе что-нибудь. 
Через несколько минут Дженсен в его футболке с обсыпавшейся эмблемой «Umbro» вытянулся на расстеленном диване, заложив руки за голову и блаженно ощущая, как распрямляется позвоночник. Мышцы еще ныли, но простреливающие боли ушли — виски действовало, а усталость от всего пережитого за казавшийся бесконечным день только усиливала эффект. Дженсен думал, что для него этот день: и пиво среди грязного паба, и футбольный матч, где можно нажить врага, и уличная драка, в которой есть все шансы покалечиться, — всего лишь один опасный эпизод, а для Джареда — вся его жизнь: так было вчера и так же, вероятно, будет завтра. Джаред был из тех, кто в жизнь умудряется крепко вцепиться пальцами, но живет без цели. Как будто это и есть цель — выживать. 
Завалившийся неподалеку на раскладное кресло, Джаред лежал, словно до сих пор сидел в пабе — покачивал ногой, закинутой на другую ногу, заставляя при этом одеяло взлетать, а матрас скрипеть. Сколько это еще будет продолжаться оставалось неясно. Но минут пять спустя он беззвучно поднялся, открыл окно настежь и снова лег. Повернулся спиной, натянув на плечо край одеяла. 
Все успокоилось. Тишину нарушали лишь далекие звуки ночного города и какие-то голоса. Кажется, они доносились из включенного телевизора или радиоприемника в одной из квартир. Поначалу Дженсен еще мог разобрать что-то... а потом не мог, смысл терялся и ускользал, хотя недавно казался совершенно ясным. Глаза слипались. Мягко шелестел ветер из распахнутого окна. 
— О ком ты подумал, когда начал драться? — внезапно спросил Джаред в темноту. 
— Не твое дело, — ответил Дженсен почти неслышно. 
— Не мое, — согласился Джаред. — Оставим как есть. 
__________________________________________ 
*Бабочка — неудачный прыжок вратаря с характерным взмахом руками, не защитивший ворота от гола. 
**Цвета — клубная атрибутика. 
***Третий тайм — время после матча на выяснение отношений между фанатами. 

***


Дженсен рассказал Джареду все о себе на второй день. 
Трудно не рассказать о себе человеку, который уступает тебе целый диван без намеков, что делает огромное одолжение, а сам едва умещается на тесном кресле; человеку, в свитере которого ты ходишь, и знаешь, что тот связан в подарок любимой бабушкой. 
— Четкая была бабуля, — говорил Джаред, закидывая в барабан стиральной машины их с Дженсеном вещи. — Когда мать с отцом развелись, мы с братом стали никому не нужны, кроме нее. Я у матери с ее новым мужем был в гостях в Бристоле несколько раз. Такая тоска. Такой скучный, вялый, как глист, мужик. Художник, творческая личность, детей терпеть не может. Не знаю, чего она в нем нашла. А отец здесь, в Лондоне. У него жена и три дочери. Четыре бабы, бабье царство. Он под каблуком у всех, от жены до младшей сопли. Повеситься. У Джеффри есть деньги, чтобы снимать жилье, а у меня нет. Если бы не бабуля с этой квартирой, понятия не имею, где бы я жил. 
Жил Джаред в центре города, в старом квартале, на последнем этаже четырехэтажного дома. В квартире была одна, но большая комната, по ночам слабо освещаемая неоновой вывеской продуктового магазина, с рассохшимся темным паркетным полом и обоями под клетчатый плед. Слева от комнаты находилась кухня, похожая на длинный пенал, с чугунной винтовой лестницей до чердака. Конусные лампы роняли желтоватый свет на кухонную мебель и фотографии, прикрепленные над столом к пробковой доске. Дженсен разглядывал простой интерьер, когда взгляд его задержался на знакомых лицах и незнакомых городских пейзажах. Было здесь и несколько фотографий с Джеффри разных лет. А затем внимание Дженсена привлек свежий снимок снизу, у левого края доски, где Джаред в спортивном костюме стоял в окружении группы мальчишек лет десяти-одиннадцати, одетых в футбольную форму. На зеленом газоне впереди лежал мяч. 
Как раз в тот момент, когда Дженсен нашел фотографию, Джаред закончил возиться со стиральной машиной и встал рядом с ним усмехаясь, видимо, ждал вопроса, но так и не дождался — Дженсен не спросил. 
Джаред рассмеялся, скользнул взглядом по его разбитому лицу, цепляясь за губы и заставляя сердце невольно дрогнуть под этим взглядом. 
— Ну ты и молчун. Я работаю в школе, веду уроки истории и физкультуры. Лицо сделай попроще. Думал, я тупой и могу только кулаками махать? Или тоже считаешь, что меня к детям подпускать нельзя? 
— А кто так считает? 
— Родитель один. Такую вонь поднял, когда я его сыночка за ухо оттаскал. За дело оттаскал, между прочим. Но у мозгов, засранных либерализмом, свои представления о воспитании. Я вот не могу понять, что плохого в дисциплине на уроке? 
— Дело в методах, — обронил Дженсен, в очередной раз подворачивая опустившиеся рукава свитера, некогда красного, вылинявшего, проигравшего битву со временем, но уютного, а главное, теплого — в квартире отчего-то было холодно. Через пару секунд он услышал, как Джаред ответил: 
— А тебя, наверное, только и делали, что облизывали. Самый действенный метод вырастить размазню. Мама не плачет, что ты из дома уехал? 
— Мама умерла три года назад. 
— Черт. Джефф говорил, я забыл. Извини... 
— Нормально. 
Дженсен сухо кивнул, но сразу же отшатнулся, его веки непроизвольно мелко задергались от того, как Джаред неожиданно вскинул руку и задержал ее в воздухе. В первое мгновение показалось, что тот замахнулся, потом — что собирается в утешение похлопать по плечу. Но Джаред только в раздумье огладил себя по затылку. 
— Ты чего? — спросил и умолк, замер глядя на реакцию Дженсена. — Во дает... Боишься меня? — выдохнул как-то тихо, но весело. 
— Скорее, не знаю, чего ожидать, — Дженсен попробовал улыбнуться. 
— Хуево, — помолчав, сказал Джаред. — Не бывает ведь ничего просто так. — Он подошел к винтовой лестнице, заступил на первую ступеньку и махнул головой: — Пойдем покурим. 
— Я не курю. 
Джаред стоял и смотрел на него — неожиданно серьезно, непривычно. 
— Тогда пойдем подышим. Я тоже не курю, просто от старых привычек избавляюсь плохо. 
Аргументов возразить на это Дженсен не нашел. 
Вдвоем они поднялись по гулкой спирали лестницы, миновали запыленный чердак и выбрались на плоскую квадратную крышу, залитую битумом. С двух сторон ее зажимали глухие стены соседних, более высоких домов. Через узкую улицу справа блестело окнами офисное строение. Пахло сыростью и мокрым металлом. С неба едва заметно моросило. 
Джаред повернул налево. Не доходя десяток шагов до противоположного края крыши, он с ногами забрался в плетеное скрипучее кресло и небрежно запахнул спортивную кофту, защищаясь от ветра. Дженсен остановился у боксерского мешка-цилиндра, обтянутого черным тентовым материалом, который висел на стальных цепях подвесной системы между опорной стойкой и кирпичной трубой. Рассмотрел и ткнул кулаком в туго набитый бок. 
— Твое? 
— Ну а чье еще? 
— На улице мало машешься? 
— Это для души. 
Джаред вытянул ноги, проезжаясь рифлеными подошвами берцев по битуму. Дженсен молча перешагнул через них, подошел к железному ограждению крыши и оперся руками на круглые, скользкие от влаги перила. 
С другой стороны тихой улицы на него смотрели жилые дома. Облака серой сплошной пеленой накрывали Лондон. 
Вслушиваясь в несмолкающий отдаленный гул, Дженсен подумал о Далласе, где было настоящее лето, о Стэнфорде, где Уэллинг получал свой диплом, о пустом белом конверте, выброшенном в урну у банка, о двадцати тысячах долларов на кредитной карте. Он даже не понял, в какой момент начал рассказывать. Сожаления не было, как и горечи, только необходимость — рассказать. Поделиться. Дженсен говорил, говорил, говорил в пасмурное небо над городом, в сеющую с неба водяную пыль, слова лились из него ровным, мерным потоком. 
Когда он замолчал, за спиной повисла тишина. Она длилась недолго, может быть, секунду. Но на эту секунду тишина поглотила весь окружающий мир. Не стало улицы, домов, дождя, скрипучего кресла. Затем послышались какие-то звуки, и Дженсен повернулся. Стоял в стороне и смотрел, как Джаред пытается прикурить, как чиркают и ломаются спички; дул ветер, и слабый огонь гас, не разгораясь. Джаред попытался засунуть руку в карман, но джинсы так туго обтягивали бедра, что поместились только пальцы. Матерясь, он все-таки достал зажигалку, но та была сломана или тоже не желала гореть под порывами ветра. Джаред все тряс ее и тряс, исступленно стучал об колено… 
— Твою мать! Блядь! Да твою же!.. 
— Подожди, — сказал Дженсен. Подошел к нему, сложил ладони перевернутой лодкой, и Джаред наконец прикурил. 
Он не называл Дженсена трусом, не спрашивал: «Зачем ты взял деньги?», он смотрел на него пристально, исподлобья, не двигаясь и не мигая. Смотрел прямо в глаза. Потом покачал головой. Тихий ненавидящий голос хрипло заклокотал у него где-то в глотке: 
— Я б убил. Лично свернул бы шею этой твари. 
— И сел бы за решетку. 
— Тогда выбил бы правду. 
Дженсен невольно выпрямился. 
— Еще вчера я не думал, что способен ударить и сделать больно. 
— Вкус победы — всегда вкус чьей-то боли, это закон. 
Ярость выбелила радужку Джареда до грани серого, в цвет серого неба над ним, в цвет серого дыма, который он выпускал изо рта, делая короткие, рваные затяжки. Капли воды дрожали мелким бисером на коротких волосах возле лба. Казалось, все его тело гудело от напряжения, как линия высоковольтных мачт. 
Отводя глаза, Дженсен провел языком по губам, мокрым от дождя, и оттянул ворот свитера от горла — сырость пропитала его до нитки, ладони стали влажными. На секунду ему пришла в голову мысль, что если он сейчас дотронется до Джареда, то их закоротит. Тряханет. 
Дженсен отошел от него на пару шагов назад и попросил: 
— Пойдем обратно в квартиру, погода не та, чтобы дышать. 
Отвернувшись, Джаред затушил бычок о кирпичную трубу, вкрутив его в шов между кладкой. Когда он повернулся обратно, по его щеке змеилась ухмылка. 
— И погода ему не та, — мрачным голосом поддел он, поднимаясь с кресла. — Пойдем. Мне все равно на работу скоро. — Походя он лягнул ногой боксерский снаряд, заставляя его тяжело качнуться. Сплюнул в сторону и добавил: — Вот еще что... Никто из моих ребят не должен знать, что ты без пяти минут журналист. Мы считаем, что только легавые и журналюги хуже американцев. 
— А чем вам не угодили журналисты? — непонимающе вскинул брови Дженсен, подстраиваясь под его широкий шаг, в то время как Джаред покосился на него с насмешливым удивлением и указал большим пальцем в небо: 
— Нет, ты точно оттуда. Да потому что все они продажные шкуры, которые пишут всякую муть, только чтобы заполнить газеты сенсациями. Не знаю, может, ты исключение, но чем докажешь? Так что на твоем месте я бы лучше помалкивал. 
— Ладно, — Дженсен серьезно кивнул, соглашаясь и думая о том, что Джаред никогда не оказался бы на его месте. Никогда. Таким, как он, ничего не стоит разбить, перекроить и собрать действительность в соответствии с ними. Именно потому, что действительности изначально на них плевать. 

Ближе к вечеру Дженсену пришлось ехать к Маккензи. Вчерашнее смс, в котором он написал, что с ним все в порядке и он какое-то время поживет у Джареда, сестру не устроило. Впрочем, это было вполне ожидаемо. Как только Дженсен проснулся и включил телефон, Мак стала атаковать его звонками с угрозами, что если Дженсен сегодня же не появится дома, то она приедет к нему сама и разберется не только с ним, но и с Джаредом. Сомневаться в словах сестры не приходилось — быть в модусе матери получалось у нее с энтузиазмом. Сходить за невидимку или прятаться было бесполезно. 
Первое, что Маккензи сделала при встрече: повернула Дженсена к себе опухшим, красным от лопнувших сосудов глазом. На лице ее отразилось волнение, потом страх. Конечно она сказала, что Дженсен законченный идиот и ничего в этой жизни не понимает. И что она испугалась. И что так нельзя. 
Поток нелицеприятных слов в сторону Джареда Дженсен переждал как можно более спокойно. Он насчитал штук пять «отморозок», пару «от него одни неприятности» и одно «Джеффри не будет носить ему передачи в тюрьму». После этого прогнать заготовленную чепуху «Мак, я шел домой, на меня напали, хорошо, что Джаред оказался поблизости и меня спас, он герой», было не актуально. Оставалось только пообещать сестре, что все случившееся — в последний раз и больше не повторится. 
Но Дженсену внезапно не захотелось этого делать. Не захотелось оправдываться, отчитываться, извиняться. Не захотелось быть никому ничем обязанным. Он не был маленьким мальчиком. Он уже три года жил один. Не важно как, но жил. 
— Я ухожу, — сказал он, нервно потирая ладонь о карман джинсов, — не хочу тоже доставлять тебе неприятности и все портить. 
Маккензи ошеломленно застыла. Через секунду она молча попыталась подтолкнуть его в сторону комнаты, но Дженсен увернулся. Его сумка так и стояла неразобранной здесь в коридоре. Он подхватил ее с пола и размашисто закинул ремень на плечо. 
— Куда же ты пойдешь? — в голосе сестры прозвучала растерянность. — К Джареду? 
Дженсен кивнул и огляделся так, словно мог тут что-то забыть. 
— Но ты же его совсем не знаешь, — начала Маккензи тем самым проверенным спокойным и твердым тоном, который обладал безотказной способностью убеждать. — Джаред лезет на рожон каждый раз, когда выходит из дома. Нормальные люди предпочитают с ним не связываться и обходят стороной. Ты в своем уме? Я не хочу, чтобы ты жил у Джареда, потому что... 
— А я хочу пожить у Джареда, — перебил ее Дженсен, глядя в лицо. — Мне достаточно того, что он принимает меня таким, какой я есть, без всяких «потому что». Так что да, Мак, я в своем уме. Более чем. 
Она смотрела на него с печальным сомнением, а когда заговорила, тон ее изменился, стал осуждающим: 
— Я три года просила тебя приехать ко мне. Ты даже не был на моей свадьбе, ты не был знаком с моим мужем, племянника видел только по скайпу. Вчера ты появился на моем пороге, а сегодня уже уходишь. Разве так делают? 
«Разве так делают?». Дженсен прикрыл глаза. 
— Кто бы говорил, — тихо вырвалось у него, — ты сбежала в другую страну сразу после маминой смерти. 
Он увидел, как у сестры потеряно вытянулось лицо, как она приподняла волосы, а потом отпустила, позволяя им свободно упасть и рассыпаться по плечам, затянутым в блузку. Она делала так же, когда не находила в кармане своего рюкзака шоколад. Ей тогда было тринадцать. Дженсен таскал у нее шоколад, она знала об этом и все равно продолжала прятать его в то же место. Только тогда она улыбалась. И мама тоже. 
Сердце больно, неуютно ткнуло под ребра. Поддавшись порыву, Дженсен обнял ее и, привлекая к себе, сказал вполголоса на ухо: 
— Со мной все будет в порядке, не волнуйся. Я позвоню. 
Отпуская, Маккензи крепко сжала его руку. 
— Приходи к нам, когда захочешь. И береги себя. 
Сестра молча наблюдала за тем, как он выходит в дверь и быстро шагает прочь. Дженсен чувствовал, как она, растерянно моргая, стоит и смотрит ему в затылок. 

*** 

 

Машину Джаред водил так же, как жил — с горящими глазами, грудью навстречу движению, словно гнал не на старом кургузом «фольксвагене», а на навороченном байке, из которого выжимал все соки. «Фольксваген» был под стать хозяину — с потрепанной обшивкой салона, одной битой фарой и вмятиной на черном боку — точь в точь сам Джаред после очередной драки. 
Сзади гудели круто подрезанные им автомобили. 
Скрипели тормоза. 
Дженсен на соседнем кресле пытался читать утреннюю газету. 
— Вот тебе обычная журналистская хрень, — заметил Джаред, не отрываясь от руля. — Команда выиграла в потрясающей игре, а на первой полосе наша потасовка. 
Под говорящим названием статьи была помещена фотография, где Си-Би наглядно демонстрировал, что в своем развитии остановился где-то между человеком и приматом. На трибуне выше бесновались чернокожие фанаты «Гиллингема». Зрелище больше напоминало сцену из жизни обитателей зоопарка, чем выяснение отношений между болельщиками на футбольном матче. При воспоминании о том, что случилось дальше, у Дженсена противно екнуло в солнечном сплетении, но потом его внимание привлекла странная аббревиатура, напечатанная тем же крупным и жирным шрифтом, что и заголовок. 
Дженсен указал на нее пальцем. 
— А что такое ЭЗУ? Какое-то политическое движение? 
После непродолжительного молчания, за которое Дженсен успел увидеть в лобовом стекле дорожный указатель «Вокзал Юстон», сообразить, что они уже на подъезде и снова уткнуться в газету, Джаред ответил: 
— ЭЗУ значит Элита Зеленой Улицы. Это наша фирма. У вас в Штатах у футбольных команд нет фирм? 
— Нет. 
— У каждой футбольной команды в Европе есть своя фирма. У некоторых даже две. Вот смотри, «Вэст Хэм» играет так себе, посредственно, но фирма у нас — высший класс, и все это знают. Для примера возьмем «Арсенал»: отличный футбол и хреновая фирма. «Тоттенхем»: фиговый футбол и фиговая фирма. Я как-то пробил их лидером телефонную будку. 
Дженсен не смог сдержать смех, пробегая глазами по прыгающим строчкам. 
— Тебе есть чем гордиться. А «Миллуол»? 
— «Миллуол». Как бы тебе рассказать… — замолчав, Джаред сбавил газ, чтобы свернуть под мигающую стрелку светофора, потом продолжил: — Фирмы «Вест Хэм» и «Миллуол» ненавидят друг друга больше всех. Примерно как израильтяне и палестинцы. Мы не играли с «Миллуолом» уже лет восемь. Их лидера зовут Томми Хэтчер. Жуткий старый ублюдок. Еще во времена Доктора сына Хэтчера убили в стычке. После этого он совершенно двинулся головой. 
— А кто такой Доктор? — Дженсен оторвался от статьи и посмотрел на Джареда, губы которого тронула жесткая усмешка. 
— Легендарная личность, правый фанат*. Он был лидером ЭЗУ, когда я в нее попал. Самый крутой мужик в мире. Говорят, мы много утратили с его уходом, но поверь мне, мои ребята вернут ЭЗУ былую славу. 
— То есть, иными словами, фирмы — это банды? 
— Вроде того, — кивнул Джаред, выруливая на привокзальную площадь. — Но мы не трогаем мирных граждан, не стреляем из тачек и не обносим банки. Мы деремся между собой и делаем это ради репутации. В стычках на стадионах и за их пределами счет в матче играет последнюю роль, кто бы чего ни плел. Репутация и авторитет — главное. Защищать и отстаивать свои позиции, несмотря ни на что — в этом вся суть. Ради этого мы живем. 
С тонким взвизгом они остановились у тротуара. Дженсен выбрался из машины первым, и пока Джаред парковал свой «фольксваген» задом, втискиваясь на свободное место, он пытался уложить в голове новую порцию информации. После чтения статьи, объяснения Джареда и обобщения всех фактов получалось, что фирмы занимают в стране полулегальное положение. Власти Англии, с одной стороны, не одобряют их деятельность, но с другой — и не пресекают жестко, считая, что пусть уж лучше друг друга калечат, чем мирных граждан. Да и члены этих фирм не какие-то отбросы, а вполне обычные люди — курьеры, киномеханики, офисные работники, для которых главным является выброс собственной агрессии в драках, имеющих к футболу весьма отдаленное отношение. К тому же, теперь стала понятна цель сегодняшней поездки Джареда со своей командой в Манчестер, где базировалась враждебная группировка. Так называемый «экстремальный выезд» совершался ЭЗУ не для того, чтобы смотреть матч и наслаждаться футболом. 
— Будешь кататься по музеям, помни: левая сторона дороги, — вернул его от размышлений к реальности Джаред. — Левая, а не правая. 
Ключи от машины легли в ладонь Дженсена и он сжал кулак. 
— Мне с фингалом только по музеям ходить. 
— А по мне так ангел с подбитым глазом — самый интересный экспонат, — прищелкнув языком, Джаред весело подмигнул ему и придержал рукой за плечо. — Думаю, я вернусь не раньше завтрашнего вечера. Не скучай. 
— Ладно, не первый год живу. 
Дженсен опустил глаза. 
Джаред начинал нравиться ему. Дженсен не мог разобраться хорошо это или плохо — неловкое чувство, когда не можешь определиться, не зная о предпочтениях человека в личном. Он не мог понять быстрой смены его настроений, его то колких, то заинтересованных взглядов, его улыбки, то появляющейся на губах, то прячущейся в жестких складках рта. Джареда легко было романтизировать и трудно было не хотеть его внимания. Удивительно: еще позавчера все было наоборот. Дженсен ругал себя за это и за то, что снова смотрел на шрам. А Джаред больше не отворачивался. Может, привык к взглядам Дженсена на своей щеке, а может, надоело прятать. 
От дождя, который стал накрапывать, намокал асфальт. Погода со вчерашнего дня не изменилась, была такой же дрянной. Низкое серое небо провисало до крыш. 
В ожидании друзей Джаред привалился к багажнику машины. Глядя куда-то вдаль, он несколько раз провел рукой по остриженной голове вперед и назад — жест, который вроде как успокаивал его или приводил мысли в порядок, подвигал ртом, перегоняя слюну, и заложил руки в карманы темной удлиненной куртки. 
— Ты нервничаешь? — наблюдая за ним, спросил Дженсен. 
В ответ получил насмешливо суженные глаза и наморщенный лоб. 
— Нервничаю? Да нифига. 
Соврал конечно. 
— О чем ты думаешь? 
— О том, о чем думает каждый фанат «Молотобойцев», когда команда играет в гостях. Несколько неприличных слов. 
Джаред повернул голову. Со стороны торговых павильонов, пересекая стоянку, к ним подходили Уолтер, Майк и Феллини. В руке Уолтера шуршал и гремел пакет с банками пива. Дженсен кивнул, не обращаясь ни к кому конкретно и одновременно сразу ко всем. Потом пожал руки. 
— А Си-Би где? — спрашивая, Джаред уже набирал номер на телефоне. 
— А хрен его знает, где он, — басом пробубнил Феллини. — С ним последние три дня проблемы. Наверное, у него ПМС. Предматчевый стресс. 
— У него аллергия на склянки, — хмуро сказал Майк, потирая ладонью шею рядом с татуировкой. — А мы теперь без него, как член без яиц. В задаче будем: придет — не придет. 
На рябом лице Уолтера отразилась усмешка. Поглядев на Дженсена, он указал на него подбородком: 
— Это он про тебя. Склянки — это янки. 
— Спасибо, я в курсе, — Дженсен в очередной раз кивнул, не в силах сдержать иронии. — Фирменный рифмованный сленг. 
Из мобильника, показательно отставленного рукой Джареда в сторону, понеслись гудки «занято». С недовольным лицом дав всем возможность послушать, он чертыхнулся и убрал телефон в карман куртки. 
— А где Пилот? Кто-нибудь знает? Он кому-нибудь звонил? 
— У него рейс задерживается, — посерьезнев, бросил Уолтер. 
— Вашу мать. Охренеть. — Джаред с недовольством покачал головой, опустил ее и снова поднял. Взгляд его стал мрачен и непроницаем. — Нас с нетерпением поджидает тьма народу, особенно после того, что я сделал с их лидером в прошлом году, но у всех возникли неотложные дела. 
— А что случилось в прошлом году? — спросил Дженсен, поколебавшись, и отвел глаза в сторону. На другой стороне площади у стены магазина стояли пустые скамейки, и какой-то мужчина в фартуке подметал под ними асфальт. Когда он снова перевел взгляд на злобно молчавшего Джареда, ему ответил Майк: 
— Джаред немного не сдержался. 
— Совсем чуть-чуть, когда на него снова полезли с разбитой бутылкой, — со значением добавил Уолтер. 
Дженсен сунул мгновенно озябшие руки в карманы джинсовой куртки и подергал плечами, чтобы согреться. 
— И что случилось дальше? 
— И ничего, — скривил рот Джаред. — Вернул шрам круче того, на который ты постоянно пялишься. 
Дженсен сглотнул с усилием. Вот тебе и «привык-надоело»... 
Обзор заслонила широкая спина Феллини. 
— Пора выдвигаться, парни, поезд отходит через десять минут. Еще дождь этот... — его низкий голос резонировал и гас в плотном влажном воздухе. 
От Дженсена все отвернулись, поднимая воротники, накидывая капюшоны курток, и быстрым нестройным шагом пошли вперед. На ходу Уолтер залез в пакет и начал раздавать всем пиво. 
— Я поеду с вами, — сказал им вслед Дженсен. Сказал, не думая ни о чем. Думая только о том, что их всего четверо. Сказал вопреки здравому смыслу и через мгновение поймал взгляд удивленных и настороженных глаз. Ответ он знал еще до того, как тот прозвучал. Обернувшийся к нему Джаред покачал головой: 
— Нет, приятель, извини, мы балласт** не берем. 
Дженсен некоторое время просто стоял рядом с автомобилем. Смотрел, как капли воды на заднем стекле подрагивают от порывов ветра, и чувствовал, как все тело пробивает непривычная нервная дрожь. Он не обижался на «балласт», понимая, что Джаред прав. Намечалась серьезная стычка, в которой некому и некогда будет с ним возиться. Где никто не сможет его прикрыть. Джаред не мог рисковать. 
Но Дженсен мог. Он прислушался к себе. Страха не было. Был никогда не испытываемый ранее нервный подъем, словно восприятие болезненно, до предела обострилось. На ум пришло, что что-то похожее мог чувствовать Джаред, когда его резанули осколком бутылки, и воображение нарисовало никогда не виденную, но отчетливо представляемую картину. 
До отхода поезда оставалось еще несколько минут. Те самые несколько минут, которые до этого, казалось, существуют только в книгах. Когда нет времени на сомнения. Время есть лишь на то, чтобы принимать решения. 
Неподалеку двумя стеклянными полусферами виднелось здание вокзала. Дженсен вдохнул как можно глубже, прежде чем повернулся в его направлении. Глядя прямо перед собой, на выдохе сделал несколько целеустремленных шагов вперед, а потом сорвался на бег. Асфальт пружинил под кроссовками, словно вдавливаясь и выталкивая его, бегущего, пульсировал в одном ритме с быстро стучащим сердцем. 
На бегу огибая пеструю вокзальную публику, Дженсен влетел в последний вагон, когда уже закрывались двери. Поезд заскрипел и тронулся. Мимо заскользил перрон. 
В шестом по счету вагоне Дженсен нашел всю компанию в сборе, не хватало только Пилота, и тогда стало ясно, что остальные подошли прямо к поезду. Обосновавшиеся за двумя соседними столами парни играли в карты, трещали и переглядывались. Все пребывали в приподнятом настроении. На столах стояли открытые банки с пивом, лежали бумажники и журналы с кроссвордами. 
Сидевший напротив Джареда Си-Би первым заметил Дженсена, и пока тот, медленно приближаясь, шел по проходу в вагоне, молча смотрел на него тяжелым, почти брезгливым взглядом, но потом, не выдержав, выплюнул: 
— А это что еще за хрень? Нам обязательно снова тащить его с собой? 
Джаред обернулся. На его лице секундное непонимание сменилось мягкой, не видимой никому, но явной, адресованной Дженсену усмешкой. А еще через секунду он уже поднимался навстречу. Дженсен увидел, как эта сцена заставила Си-Би скорчить гримасу, как остальные мельком оглядели его, чуть кивнули, приветствуя, и вернулись к игре. 
На плечо, отвлекая, легла рука Джареда. 
— Ты, правда, что здесь делаешь? 
— Я думал, вас всего четверо. 
— И ты вернулся поднимать боевой дух команды? Еще и без билета на поезд сел? Слушай, по-моему, я на тебя фигово влияю. 
Дженсен разглядывал хитро смежившийся глаз и чувствовал, как кровь горячо приливает к скулам. 
— У меня просто не было ни единой мысли, куда пойти, если не в музей. 
Выразительное лицо Джареда изменилось, стало серьезнее, его ладонь хлопнула Дженсену по плечу. 
— Ладно, садись, прокатишься с нами один круг, что с тобой делать. 
Джаред вернулся на свое место к Уолтеру, Феллини и Си-Би, который до сих пор строил недовольную гримасу. 
Поздоровавшись за руку с теми, кого еще сегодня не видел, Дженсен пролез за соседний стол через Майка и сел у окна. Его взгляд упал на собственное отражение в оконном стекле — намокшие волосы распались на прямой пробор, и он зачесал их назад, откидываясь в кресле. 

В окне мелькали дома и деревья, тянулись поля — дома и деревья, и снова поля — все неслось мимо, все складывалось в тихую мирную жизнь, проступающую из мелкого и плотного, словно серый занавес, дождя. Капли чертили на стекле влажные дорожки. Поезд мчался, потряхивая и качая. 
Прикрыв глаза, Дженсен вспоминал голубое небо и жаркое техасское солнце. 
Он чувствовал всей кожей, когда время от времени Си-Би останавливал на нем свой пристальный и холодный взгляд рептилии. Это здорово действовало на нервы, те натягивались еще больше, едва не звенели. Дженсен не понимал, какого черта Си-Би от него надо. С одной стороны, причина для подобной ненависти была очевидной: американец, который ни по каким параметрам не вписывался в тесную компанию английской ЭЗУ. Но только какое-то шестое чувство подсказывало Дженсену, что причина не только в этом. Остальные парни были настроены к нему куда более дружелюбно. 
Прошло около полутора часов, прежде чем дождь за окном перестал штриховать пейзажи, небо стало дымчато-голубым, а в разговоры за столами вклинился телефонный звонок. 
Джаред поднес трубку к уху, сосредоточенно сдвинул брови, слушая кого-то на другом конце, и все замолчали. Мобильник у него был — дешевая «раскладушка». Дженсен смотрел на него и думал, что телефонов Джаред разбил в драках, наверное, больше, чем жил на свете. Схлопнув мобильный, тот медленно обвел взглядом всю компанию, подолгу останавливаясь на каждом. Потом постучал пальцем по столу, словно стряхивая пепел с сигареты. В его позе больше не было даже показного спокойствия — Джаред весь стал, как натянутый до предела канат, когда заговорил отрывисто: 
— Звонил Пилот. У него задержался рейс, но он уже в Манчестере. Кто-то из информаторов проследил, что мы сели на этот поезд. Нас встречает человек тридцать на станции. Там сходить нельзя. 
Мгновение стояла такая тишина, что было слышно, как каждый напряженно дышит. 
Потом все загалдели разом, на взводе, возбужденно. Громкие возгласы перебивали один другой, мешались с матом, но Дженсен, с усилием вслушиваясь в них, понял главное: поезд — экспресс. 
— Других остановок не будет, — тщательно выговаривая каждое слово, сказал Джаред, как будто озвучил мысли. 
— Разве, брат? — злорадно откликнувшийся Си-Би тут же стал как ужаленный озираться по сторонам с явным намерением что-то найти. Не прошло и пары секунд, как искомая цель была найдена: щиток на стене вагона, под стеклом которого пожарным цветом горела кнопка. 
Взгляд Дженсена, устремившийся в ту же сторону, внезапно, будто минуя мозг, дал телу команду: держаться! Еще не до конца осознавая, что сейчас произойдет, он намертво ухватился за поручень на спинке рядом стоящего кресла. У него сработала какая-то сверхъестественная реакция за секунду до того, как Си-Би вскочил на ноги и с резкого замаха пробил кулаком стекло стоп-крана. 
Зазвенело. 
Поезд бешено дернуло. 
С надрывным скрипом вагоны встали. 
С сухим пневматическим выдохом отщелкнуло двери. 
В уши, разрывая барабанные перепонки, врезался призывный вопль: «Вперед «Молотобойцы!» — и Дженсену показалось, что время превратилось в лавину. Это время-лавина подхватило его вместе со всеми и вынесло из вагона на захолустный перрон, и продолжала нести по перрону, дальше — по щербатым лестницам вверх, дальше — по размалеванному граффити переходу над рельсами, и снова по лестницам — вниз, на другую платформу, оттуда — насквозь через вестибюль станционной постройки… 
Время выдохлось и вытолкнуло такую же выдохшуюся компанию из распашных дребезжащих дверей на улицу. 
Как спринтер, который первым финишировал в забеге на длинную дистанцию, Джаред пробежал по инерции еще пару ярдов, прежде чем встал, будто врос в асфальт, и крикнул, глядя по сторонам: 
— До Манчестера километров двадцать! Нам нужны две тачки и быстро! 
Глушь. Серая пустая дорога. Красная телефонная будка. 
Дженсен вытер губы тыльной стороной запястья и уперся руками в колени, качая головой и переводя дух. 
— Че-ерт! — раздался общий разочарованный вой. — Где все долбаные такси?!. 
— Класс, — от души произнес впечатленный увиденным Джаред. 
Точно так, как он сказал при их первой встрече. Тем же тоном. Надо полагать, тогда тоже был впечатлен. Дженсен вспомнил об этом одновременно с тем, как увидел в стороне возле дерева небольшой автофургон. Человек в рабочем комбинезоне отвозил от него грузовую тележку, доверху заставленную ящиками. Двери пустого кузова сзади были открыты. 
Чем дольше Дженсен смотрел на машину, тем крепче в нем росло убеждение, что это — выход. Или вход. 
И то и другое. 
Он резко повернул голову: 
— У меня есть идея… 
Замолчать и выпрямиться ему пришлось так же резко из-за того, что психованно кинувшийся к нему с места Си-Би на ходу сбросил куртку, обнаружив сухие выдающиеся бицепсы под обрезанными рукавами футболки, и заорал: 
— А ты заткнись! Куклы должны кататься в коляске! Тебя вообще здесь быть не должно! 
— Сам заткнись! — не удержавшись, крикнул Дженсен в ответ, подаваясь вперед. Крикнул больше от неожиданности, а еще, потому что — достал! — У самого мыслей нет! А это старый трюк: вместо того, чтобы говорить по существу, переходить на личности и превращать оппонента в карикатуру! 
Он совершенно точно получил бы, но Джаред вмешался, влез между ними, раскинув руки, и остановил обоих, грубо придержал за грудки. 
— А ну стоять! Еще не хватало драку тут начинать! Си-Би, дай он скажет, просто уймись, лады? 
Тот с явным неудовольствием поднял куртку с земли, встряхнул и нехотя отступил. Уже в стороне, выбив сигарету из пачки, огрызнулся, но остальные парни зашумели и заставили его замолчать. 
Джаред кивнул: 
— Говори, Дженсен. 
И тогда Дженсен сказал: 
— А что, если... 
Безумные идеи рождаются внезапно, всегда начинаются словами «А что, если...», и с этого момента никто не знает, чем все закончится. Но все признали — Дженсен подал отличную идею. Все, кто через несколько минут с армейской организованностью скрывался в кузове автофургона. 
Пока Дженсен расплачивался с водителем, который шкурно потребовал деньги вперед, Джаред стоял неподалеку и звонил Пилоту. Было слышно, как он глуховато сообщает о том, что они спрыгнули с поезда, поэтому теперь едут на вокзал в грузовике, и просил оставаться на связи. 
Перед тем как последним забраться в кузов, он предупредил Дженсена: 
— Когда начнется акция***, сиди в машине и не высовывайся. Высунешься — будешь жить на крыше, как тот чувак с пропеллером. И никакого тебе отдельного дивана. Понял? 
Это как гарантия того, что Дженсен не получит новый фингал, не выхватит в зубы, не попадет из-за него в неприятности, по большому счету. По самому большому — останется жив. Дженсен понял. 
— Да. 
— Ты дал слово, — сказал Джаред, будто скрепил договор, не хватало только расписаться кровью. 
На том и разошлись. 
Дженсен залез в кабину к водителю, грузовик тронулся с места, и мотор завыл, набирая обороты. 
План был такой: заехать с тыла манчестерской группировки и сыграть на внезапном появлении. ЭЗУ сильно проигрывала в численности, но расчет был на то, что наружные камеры видеонаблюдения зафиксируют стычку, а следовательно, ее приедет разгонять полицейский наряд. ЭЗУ надо было продержаться около пяти минут. Всемером против тридцати человек. Это было очень смело и очень рискованно. И это могло сработать, если группировка Джареда хотя бы часть времени будет находиться в более выгодной позиции. 
Но потом вдруг все пошло не так. 
Когда автофургон повернул к зданию вокзала, часть улицы сбоку оказалась отгорожена оцинкованными щитами, за которым велся ремонт дороги. В самой узкой ее части, закрывая въезд, толпились агрессивно настроенные и томящиеся в ожидании фанаты «Манчестера». Около тридцати голосов, выплескивая агрессию, как заведенные орали одно и то же: 
— И где же эта хренова ЭЗУ?! Обосралась и сдалась! 
Импровизированный митинг в любую минуту грозил перерасти в стихийное, неуправляемое действие, но поблизости не было заметно ни одного представителя закона. 
Фургон подъезжал все ближе, и Дженсен, слушая вопли, которые становились все громче, судорожно искал выход из ситуации. В круговороте мыслей казалось, что нет никакого другого решения, кроме как поворачивать назад, чем скорее, тем лучше, когда память вдруг вытолкнула детали и мелочи разговора, которые оказались решающими. 
«Я наплел про актера. Просто у него лицо подходящее, а америкосы делать ничего нормально не могут, кроме своих блокбастеров...» 
Дженсену нужно было сыграть. Сыграть убедительно, потому что сейчас от этого зависело все. 
Он размышлял не дольше секунды, прежде чем обратился к водителю с просьбой одолжить бейсболку. После того, как та оказалась в руке, накинул себе на голову, сразу сдвигая козырек в сторону и вниз на глаз, чтобы скрыть синяк. 
Грузовик преодолел последние ярдов двадцать, качнулся и дернулся, делая остановку. Снаружи понеслась крепкая мужская брань. Машину с двух сторон обступили. Дженсена встретили такие взгляды и лица, которые послужили бы украшением тюрьмы Алькатрас. 
— Ну и куда вы прете? — угрюмый мужик придвинулся ближе к окну и раздраженно потряс головой. — А ну давай назад! 
Мгновение было решающим. В такие моменты становится ясно, кто чего стоит и стоит ли вообще. 
— Извините ребята, мы со студии Парамаунт, — произнес Дженсен со всей вежливостью, на которую был способен. — Снимаем на натуре новый фильм с Хью Грантом. Нам как-то надо добраться до места. 
— А женщины в фильме красивые? — сиплый, надтреснутый голос внезапно оглушил, как будто донесся из сломанного динамика. Другой мужик, низкий и лысый, выступил из-за первого. 
Лидер. Дженсен догадался по жуткому шраму. По левой щеке словно прошелся когтистой лапой неведомый зверь. Джаред. 
Пульс гулко молотил в висках. 
— Красивые. 
— Ты у кого спрашиваешь? У парня с силиконовыми губами? — вклинился в разговор первый с плохо скрываемым сарказмом, но второй — явно поклонник кино, не сводя с Дженсена глаз, возразил: 
— Ну и что? Супермен носил совершенно пидорское синее трико, а подруга у него все же была. 
— Точно, была, — подтвердил Дженсен, мысленно приказывая себе улыбаться, и невольно закусил губу изнутри, сразу чувствуя, как во рту появляется соленый металлический привкус. — В нашем фильме тоже есть. Подругу Гранта играет Камерон Диас. 
— Да? — лидер наклонил к нему голову, поправляя ворот куртки. — Ну она вроде так ничего... — он жадно перебегал взглядом с Дженсена на водителя, который сидел в профиль с каменным лицом, то ли оценивая, насколько их вид соответствует работникам киноиндустрии, то ли готовый в любой момент выволочь их из машины, если вдруг почувствует что-то. Пристально глядя на то, как Дженсен обводит языком передние зубы, усмехнулся паскудно, но после короткой паузы, отвалил от машины, скомандовав: — Ладно, пусть едут. Пропустите телегу. 
Мотор заурчал. Автофургон медленно проехал сквозь расступившуюся и тут же сомкнувшуюся позади толпу. 
Дженсену показалось, что в салоне кончается воздух. Он глотал его, как выброшенная на берег рыба, откинув голову на валик подголовника. Как ему удалось сделать так, что даже голос ни разу не дрогнул, он так до конца и не понял. Дернулся, когда водитель в сердцах сорвал с его головы бейсболку и забросил на приборную доску с восклицанием: 
— Черт бы вас взял! Знал бы, что такое выйдет, просил бы больше! — Проехал вперед еще несколько ярдов, встал и заколотил кулаком в перегородку позади себя: — Выметайтесь! А ну живо! Пошли из моей машины! 
Там никого не нужно было просить дважды. В зеркале заднего вида немедленно отразилось, как вся компания тихо высыпала из дверей фургона, как некоторые из парней похватали дорожные щиты и знаки ремонта, и как те через пару секунд с яростными воплями полетели в спины врагов. 
— Порвем их! — на бегу взревел Джаред, подняв сжатый кулак. — Уделаем их нахрен! 
Какое-то время он, стараясь успеть везде, как разъяренный зверь метался между нападавшими, раздавая удары налево и направо. А потом Дженсен перестал его различать. Улица превратилась в темную кишащую массу головорезов, которые избивали друг друга в мясо. Все сбилось в одну озверелую свору, воздух наполнился ударами, криками, яростью. 
Как заклинание повторяя «господи-господи-господи», Дженсен нащупывал ручку двери. От того как взгляд перепрыгивал то на зеркало заднего вида, то под козырек подъезда, откуда на него смотрела белая труба камеры видеонаблюдения, в глазах рябило. Он впервые ощутил всеми внутренностями, что значит быть на другой стороне войны, и в мгновение ока забыл про данное слово, про шанс быть растерзанным. Потому что так было гораздо хуже — отсиживаться и ждать, тупо смотреть и ничего не делать. 
Он должен был сделать хоть что-то. Он сможет. Сможет. 
Как только подошвы его кроссовок коснулись земли, он повернулся и, хлопнув дверью, побежал вперед. Сзади зарычал мотор отъезжающего автофургона — последний шанс отступления рванул с места на рекордной скорости. Дженсен успел увидеть месящего кулаками Лома и врезался в толпу. В ухе справа просвистело от мощного замаха, раздался хруст, кто-то рядом, неестественно изогнувшись, хватаясь рукой за голову, начал падать. Чьи-то дикие, налитые кровью глаза впились в него, кулак мелькнул в воздухе… Дженсена инстинктивно швырнуло вперед и вниз, он заехал кому-то со всего размаху головой в живот, но в стремлении выпрямиться не удержал равновесия и тяжело упал на асфальт, почти одновременно с этим слыша, как в воздух вплывает завывание полицейских сирен. Безотчетно он попытался прикрыть голову руками, когда кто-то прямо над ним истошно заорал: «Загон!». Перед глазами тут же замелькала масса разбегающихся в разные стороны ног; земля задрожала и загрохотала от силы ударов ботинок. «Затопчут», — вывел мозг четкими печатными буквами, и Дженсен, приподнявшись на локтях, пружиной вытолкнул себя вверх. От потери координации его зашатало. Он встряхнул головой. Взгляд сфокусировался на двух спецмашинах с мигалками, перегородивших въезд, из которых выскакивали полицейские группы захвата. С поводков в их руках с громким лаем рвались овчарки. Тех, кто оказывался ближе к машинам, тут же скручивали, нагибали и укладывали вниз лицом. Сопротивлявшихся уже на земле пинали ногами, переворачивали и крутили как отбивные. Отовсюду неслись остервенелые крики: 
— Покалечишь, сука!.. И так полморды снесло!.. Ебаные легавые!.. 
Замершего, захваченного новым диким зрелищем Дженсена обдало волной воздуха, когда мимо него сломя голову пронеслась вся знакомая ему компания во главе с Пилотом, оглашая улицу воплями: «Вот вам наша знаменитая ЭЗУ! Вот вам наша знаменитая ЭЗУ!». Выросший рядом с ним Джаред с бесноватым хохотом схватил его за руку, поучительно выдохнул прямо в лицо: 
— Вот теперь надо бежать! — и, сдернув с места, потащил за собой. 
Его цепкие пальцы не отпускали ладонь Дженсена даже после того, как Дженсен бросился вместе с ним наутек. 
Они выбежали с территории вокзала и, не переставая радостно горланить и перекрикиваться, возбужденные удачной акцией, повалили по улице. Прохожие сторонились их и со страхом смотрели вслед. Все, кроме Дженсена, вид имели пугающий: все в потеках свернувшейся крови на лицах и с блестящими в сумасшедших улыбках зубами. 
— Все мое существо рыдает от восторга! — Феллини ревел во все горло. 
— Полный ништяк! Мы укатали их в пыль! — басом голосил Лом. 
Пилот в забрызганной кровью форменной белой рубашке, правая бровь которого была рассечена, но уже покрылась спекшейся коркой, трепал по волосам смеющегося Дженсена и с восхищением вопил: 
— Ну ты и наглец! Со студии Парамаунт мы, а! — белки его черных как угли глаз ярко и влажно горели на темном лице. 
— Говнюки еще не знают силиконовых губ, которые взрываются от удара! — отпустил шутку Уолтер с громким раскатистым смехом, и все, в том числе Дженсен, захохотали. 
Это было безумие! 
— Давай наш гимн, Джаред, запевай, давай! — все стали дружно орать, подстегивая Джареда криками, и через секунду шумный, хохочущий кавардак заглушил его зычный голос: 
— Я надуваю мыльные пузыри, 
Красивые мыльные пузыри и отпускаю! 
Они взлетают в небеса 
И исчезают, как мои мечты! 
Петь Джаред не умел совсем, но по нему было видно, как он упивается триумфом братства, духом единства, гордостью за то, что друзья всегда прикроют его спину, и своей возможностью прикрыть спины своих друзей, которые торжествующе подхватили: 
— Фортуна ускользает от меня, 
Везде ищу я. Где же ты? 
Я надуваю мыльные пузыри, 
Красивые мыльные пузыри и отпускаю! 
Они могли умереть в этот день в Манчестере. Все это понимали. Но они не умерли. Поэтому все будто сошли с ума. Это был момент пронзительного ощущения радости жизни, и Дженсен, захваченный им, был счастлив как никогда, широко улыбался и пел вместе со всеми. 
Джаред обернулся к нему на ходу. Увидел, что он немного отстал, дождался, пока Пилот проберется вперед, и встал рядом, плечом к плечу. Лицо его горело уже знакомым Дженсену азартным и колючим огнем. 
— Объединенные! Объединенные! 
По улице многоголосным эхом неслось чистое ликование. 

Через несколько дней стало ясно, что эта история облетела Англию почти так же быстро, как новость о смерти Леди Ди. Тогда в Манчестере наступил поворотный момент — ЭЗУ вернула свои лидирующие позиции, отстояв право называться самой престижной футбольной фирмой Лондона. 
__________________________________________ 
*Правый фанат — фанат, заслуживший большой авторитет. 
**Балласт — футбольные болельщики, не входящие в фанатскую группировку. Друзья, подруги, знакомые, выезжающие вместе с группировкой на матчи в другие города. 
***Акция — операция, проводимая фанатской группировкой (одной или несколькими). 

*** 

 

— Ты смотри, а... — из-за плеча тихо хмыкнули. 

Дженсен вздрогнул, но не повернулся, только подтянулся выше в кресле. Никак не мог приспособиться к бесшумным появлениям Джареда — мгновенным, без звука приближающихся шагов — когда тот переобувался в слипоны. Его тяжелый шаг в ботинках был намного привычнее, чем этот, будто подкрадывающийся, который могли выдать разве что случайно скрипнувшие половицы. 
Все так же, на грани слышимости, Джаред перетек левее и встал — в рыжей замшевой куртке, чем-то чрезвычайно довольный. Рукой он сжимал рамку с наградной грамотой, отблескивающей медным тиснением: «Дженсену Эклзу за успехи в журналистике». 
— Не кажется, что вот это уже наглость? Выставлять такое в моей квартире? — Джаред выразительно поднял брови. Не успела его правая рука опустить рамку обратно на придиванный столик, как левая потянулась за виниловой прозрачной обложкой, которая хранила дипломную работу Дженсена и сейчас лежала на его коленях. — «Новая роль журналистики в эпоху папарацци», — с расстановкой прочел название Джаред. Бегло полистал, наткнулся на запись, сделанную красным маркером внизу на полях, и тоже прочел: — «Отлично! У вас уже есть работа? Нам необходимо встретиться. Телефон редакции... » — Вытянул низкое: — Ну и ну... — Бросил диплом туда, откуда взял, и тут же упал в соседнее кресло. 
До этого тем же низким голосом, в котором появилась необъяснимая глубина, Джаред с кем-то разговаривал по телефону на кухне. Почему-то Дженсену казалось, что с девушкой. Он слушал — с нарастающим ревностным чувством, стараясь не дышать — как Джаред глухо, заразительно смеялся, и заставлял себя думать о более важных вещах. Отдал бы многое, чтобы мысленно переключиться. 
С недоуменным лицом Джаред медленно поводил головой из стороны в сторону, и Дженсен зачем-то снова сцепил пальцы на мягкой обложке. 
— Ты же непомерно умный, — заключил Джаред на полном серьезе, глядя на него, как на растение, созданное для другого климата. — Сидишь здесь, а вытащил все это… Чего-то ты не учел, да? Скучаешь по старой жизни? 
— Это вроде как было будущее, — Дженсен с силой провел кромкой зубов по нижней губе и кивнул в сторону грамоты. — А теперь не знаю, куда это деть. В сумке мешает. Если тебе не нравится, я уберу. 
В ответ на это Джаред неопределенно фыркнул. Не прекращая разглядывать его с головы до ног, уперся взглядом в v-образный вырез белого пуловера, ввинтился в дыру на колене в бледно-синем дениме. Выдержал паузу и вынес вердикт: 
— Так и быть, оставляй, человек без будущего. Сегодня вечер без футбола, пошли расслабляться. 
Когда он поднял глаза, в них неожиданно вспыхнул такой шальной и голодный блеск, что у Дженсена перебило дыхание. 
— На ночь глядя? 
— Да. 
— Вдвоем? 
— Да. 
— А как же твои друзья? Больше не с кем пойти? 
Джаред медленно навалился вперед, уперся локтями в колени, пристально и как-то даже колко глянул в глаза. Но это длилось недолго, всего одно мгновение. По его лицу вдруг растеклась улыбка: 
— Простым текстом: я хочу тупо от всех отдохнуть. А ты всегда весь такой сложный? 
— Да, такой — весь, — вполголоса парировал Дженсен. Сказалось само собой. Чтобы пережить неловкую паузу, свернул в трубку листы дипломной работы и простучал ей по открытой ладони четкую дробь. — И куда ты собрался? 
— Мы, а не «ты», — упрямо поправил Джаред. — На Развалины. Это недостроенный, заброшенный торговый центр на окраине города, сумасшедшее место. — Пояснив, он поднялся с кресла, мелькнул мимо окна, на секунду заслонив свет уличных фонарей, остановился и насмешливо развел руки в стороны: — Что? Не готов потерять со мной голову? 
— Ну, допустим, готов, — ответил Дженсен и замолчал. Он решительно не знал, что еще сказать. Он даже не знал, что думать. 
Хотелось то ли закатить глаза, то ли рассмеяться в голос. То ли сказать, что голову он уже потерял. 

Часом позже, когда Дженсена окунуло в андеграундную атмосферу Развалин, стало ясно, что Джаред имел в виду. Внутри бетонных стен обшарпанного пустого строения электронный гром рейва бомбил так, что мозги вышибало, как пробки. За пределами оконных проемов зияла глубокая чернота пустыря, а в центре полутемного зала ярким пламенем полыхали собранные в кучу остовы автомобилей, вокруг которых танцевала пьяная и полуголая молодежь. Некоторые сидели на диванах из распотрошенных машин в стороне от импровизированного костра, что-то пили, курили, балдели. На приподнятой от пола платформе, среди нагромождения установок, увитых многочисленными проводами, за пультом дергано пританцовывал диджей. Рядом тип, смахивающий на африканского шамана, запускал в котел длинный половник, разливал какое-то варево по черным пластиковым стаканам и продавал всем желающим. Кто-то из толпы внизу тянул к нему руки. Кто-то носился с факелами по площадкам верхнего этажа. Кто-то неясными тенями трахался по углам под вибрации гулких, сочных басов. Казалось, наступил конец света и каждый, кто находился в Развалинах, отрывался на полную катушку. 
— Черри Берри! — звуков голоса Джареда Дженсен почти не расслышал, но четкую британскую артикуляцию можно было читать с губ. Джаред всунул ему в руку теплый стакан с жидкостью подозрительного кислотно-лилового цвета, подтащил за локоть ближе к себе и прокричал на ухо: — Глотнешь? 
Неподвижный, Дженсен медлил, изучая напиток. 
— Что это? 
— Кое-что не очень законное! Фрик на разливе сказал, что вишневый экзотический пунш! У них тут вечеринка в стиле островов с каким-то сложным названием! 
— Меня не отключит? 
— Отключит, но правильно! Красиво! 
— Это как? Откуда ты знаешь? 
— Я уже попробовал! И — того!.. У меня в глазах райские птицы! 
Их голоса тонули в невообразимом гаме, Дженсен невольно сощурился. Джаред смотрел на него наглыми смеющимися глазами. Не было в них никаких райских птиц. Одно только дрожащее мерцание огня, за которым плясали черти. 
Да пошло оно. 
Первый стакан Дженсен выпил залпом. Напиток оказался сладким и странным: вишня, крепкий алкоголь, сахар и что-то еще, что оставило горькое послевкусие миндаля. Во рту слегка онемело, сердце быстрее забилось в груди и висках, вдоль позвоночника прокатился тяжелый адреналиновый жар... 
А потом отпустило. Совсем. Была только легкость, разливающаяся по венам, и пустота в голове. Теперь музыка пульсировала четким, заводным, возбуждающим ритмом. Каждый звук дробился и умножался, заряжая тело несметным количеством импульсов — тело звенело, и каждое движение выходило легко, как будто само по себе. 
— Жарко! — Дженсен стянул через голову пуловер и перекинул на спину поверх футболки. 
— Как на Тринидадетабага! Я вспомнил название островов! — Джаред стряхнул куртку с плеч, чтобы через пару мгновений повязать ее рукавами на бедрах. 
— Тринидад и Тобаго! 
— Я так и сказал! Можешь не рычать и не окать своим американским акцентом! 
— И вишни там не растут! 
— Не умничай, журналюга! 
Вдвоем они присоединились к качающейся под диджейские сеты толпе, влились в нее, смешались с ней, переговариваясь жестами, танцуя и смеясь. 
Ночь постепенно расцветала иллюзорным сиянием, таким, какого не знало ни одно небо. Все вокруг источало флуоресцентный свет, виделось в размытом полудвижении, следом за которым тянулась радужная эластичная дуга, такая же размытая и переливающаяся. 
Ночь была жарче и ярче огня, оттого что они танцевали почти вплотную друг к другу в массе разгоряченных людских тел, оттого что Джаред почти не снимал руки с плеча Дженсена, оттого что они пили из одного стакана, сталкиваясь и путаясь пальцами. Перед глазами мазалось и плыло, расслабленное сознание подводило. Дженсен зовуще, тепло улыбался левым углом рта, Джаред бездумно смеялся, запивал смех пуншем, запрокидывая голову вверх, туда, куда от костра взвивались каленые искры, словно желто-малиновый фейерверк. Воздух дышал зноем, и ритм — жгучий, как пламя, пульсировал в крови. 
Потом они играли в лимбо. Потом — это через миллионы лет горячего дрейфа в толпе. 
Две фигуристые девицы держали горизонтально планку, отсвечивающую голубым неоном, а участники игры проходили под ней. Правила были простые: тот, кто касался планки или падал на пол, выбывал из игры. Главный фокус заключался в том, что проходить нужно было, изогнувшись назад в спине, в некоем подобии танца в такт громким зажигательным ритмам. 
Из собравшихся вокруг представления зрителей кто-то хлопал в ладоши, кто-то подзадоривал похвальными окриками, другие наперебой кричали советы, остальные горланили: 
— Ниже! Ниже! 
Раз за разом планка опускалась все ниже. Число выбывших из игры росло, число участников таяло на глазах. 
В качестве зрителей, которые поддерживали всех одобрительным свистом, Дженсен и Джаред пробыли недолго. Тормоза сорвало, когда позади них в костер плеснули горючее. Ввысь вывернулось облако пламени, и азарт, подстегнутый им, разгорелся с новой силой. 
— Давай взорвем! — крикнул Джаред и сбросил рубашку, сверкая голым торсом. По нему можно было рисовать иллюстрации в анатомический атлас. Под правой ключицей на коже чернела татуировка: стилизованные зубчатые башни крепости, фирменное клеймо принадлежности к братству. — Покажем!.. — следующие его слова утонули в оглушающем девичьем визге. 
Ярко скалясь, словно его благодарили, по меньшей мере, за спасение мира, он дернул Дженсена за руку и затянул его в круг. И пока Дженсен с хохотом отфыркивался: «Ты чокнутый, Джаред!», помог ему стащить через голову футболку, обнажая загар плеч, оживленный отблеском огня. Быстрый взгляд Джареда задержался на них, узкие глаза чуть расширились. На мгновение Дженсен услышал его резкий запах, физически почувствовал исходящую от него мощную волну возбуждения — и тело мгновенно отозвалось на нее: смех Дженсена оборвался, он потянулся назад, от Джареда, но тот удержал его на месте, схватив за руку. 
— Не знал, что ты такой дерзко-рыжий! — выдохнул Джаред, и Дженсен поймал ртом его выдох, вишневый, напитанный пуншем. 
Голову горячо повело. Перед глазами закружился цветастый крикливый хоровод, быстрее, быстрее, быстрее… 
— Не знал, что ты заклейменный! — вернул подначку Дженсен, еле устояв на ногах. 
Звуки их голосов почти потерялись в грохоте музыки, зато томный девичий хохот с силой ударил по барабанным перепонкам: 
— Какие мальчики, блеск! 
Их поза из шутливой стала двусмысленной, но крепкая хватка Джареда с запястья Дженсена никуда не девалась. Еще несколько долгих секунд Джаред удерживал его возле себя, скривив в дрожащей усмешке рот, с тем же голодом в глазах, что Дженсен уже видел сегодня. А потом вдруг слегка дунул ему в лицо. И в этом дуновении послышалось тихое: «Попробуй сделай меня». Оттолкнул, когда истеричный визг восторга сходящих с ума девиц достиг апогея, и, нацепив на лицо прежний оскал спасителя мира, полез под планку. 
Во всем его теле сквозила какая-то стихийная, первородная страсть. Напряжение вздувало на шее тугие жилы, отсветы пламени блестели на плавных перекатах гибких и твердых мышц, когда Джаред, согнув колени, прогибался назад в спине, покачивался под собственным весом в стремлении найти баланс, затем на долю секунды застывал в одном положении, а потом стремительно проносил свое тело под планкой и прессом выжимал себя вверх. 
Проводя рукой по лицу, Дженсен чувствовал капли пота, выступавшие на раскаленной коже. Внутри кипело и жгло. Он продержался в соревновании несколько заходов исключительно на ядерной смеси возбуждения, азарта и соперничества. Но после того, как планку и пол стало разделять не больше метра, сохранить баланс между ними и удержать равновесие было уже невозможно. Под разгоряченной спиной оказался холодный бетон, вокруг вращались яркими пятнами чьи-то лица, шум веселья и гремящих битов. Дженсен пробовал встать, когда сверху на грудь упал ком одежды, а Джаред протянул ему руку, помогая подняться с пола. Другой рукой он захлопнул мобильник и поводил головой по сторонам, высматривая кого-то или что-то, полностью переключившись, мгновенно потеряв всякий интерес к игре. 
Пока Дженсен одевался, Джаред пропал. Вернулся уже не один, и только когда подошел достаточно близко, до Дженсена дошло, что парень рядом с ним — в опущенных до середины бедер камуфляжных штанах, из-под которых виднелось спортивное нижнее белье, и в короткой расхлябанной майке — на самом деле девушка. Она смахивала на солдата Джейн из фильма: худощавая, мускулистая, с угловатым лицом и правильными чертами. Вензельная татуировка на ее голом черепе была выполнена белой краской и на смуглой от природы коже выглядела выпуклой. 
В молчании склонив голову набок, девушка не сводила с Дженсена взгляда, слишком откровенного, чтобы его выдержать. 
— Это Бри, — Джаред медленно провел двумя пальцами вдоль ее изогнутой шеи. — Я заранее с ней договорился, что она заберет нас отсюда и отвезет домой. Двинули? 
Смотреть на них двоих было почти неловко. Из головы никак не шло: «Попробуй сделай меня». Дженсен вдруг явственно ощутил, что перепил ядовитого пунша, что не может найтись, что ответить, что все совсем не так, как он успел себе напридумывать. 
Тусклое ощущение слабости расползалось по телу, предметы в поле зрения теряли четкие очертания. Но все, что сейчас от Дженсена требовалось — это просто кивнуть. И он просто кивнул. 
Бившие по ушам басы начали затихать, им на смену пришли звуки захлопывающихся дверей машины и бурчание двигателя. Дженсен упал на заднее сиденье в прохладный салон. 
Небо над Лондоном светлело. Тающий серп луны уходил за городские высотки, что с каждой отмотанной милей быстро росли впереди. Развалины, как привидевшийся морок, растворились в тумане вместе с исчезнувшей музыкой, оставляя только Джареда, который притерся теплым боком и опустил голову так, что его губы почти коснулись уха Дженсена. 
— Ее не будет смущать второй член, — без предисловий тихо сказал Джаред. — Хочешь заняться сексом втроем? — И посмотрел ему в глаза, будто проверяя, не станет ли он возражать. 
Дженсен не возразил. 
И вот тогда его развезло. 

Он плохо помнил, как они добирались до дома. Помнил, что в какой-то момент сдерживал девичью чуть теплую ладонь, которая норовила пробраться сзади за пояс джинсов, помнил громкий смех и лестницу, где его держали в обнимку с обеих сторон, и помнил, как очертания знакомой комнаты сменяли друг друга: вот появился проем двери, потом стены, мелькнул диван. Скоро кто-то шумно упал на мягкие, готовые все податливо принять подушки. Дженсен не понимал, не узнавал ни рук, которые его раздевали, ни последовательности действий — все казалось частью сместившегося, потерявшего реалистичность мира. А потом он услышал свое имя. Его звучание, разрезавшее, казалось, темный воздух, возвратило сознание и свет, развело в стороны тени. 
Бросилась в глаза подвижная жилистая кисть на фоне смуглых ягодиц, прогибом будто отделенных от спины, плечи узкие, лопатки торчком. Голова Бри в размеренном ритме качалась у паха Джареда, пока Джаред двигал рукой между ее расставленных ног. Стоял на коленях в изножье матраса, корпусом нависая над Бри, свободной пятерней опираясь на ее поясницу, и смотрел на Дженсена остановившимся взглядом, в котором читалось безмолвное приглашение присоединиться. 
В приглашении не было смысла. Но об этом стоило соображать раньше. 
От невольного движения назад Дженсен неудобно уперся затылком и шеей в спинку дивана, но это не то, на чем он был сосредоточен теперь. Он не знал, что хуже: то, что запястья Бри связаны за спиной его брючным ремнем, или то, что Джаред проделывал с ее влагалищем — поглаживал, пошлепывал, потом погружал в него пальцы и при этом ни на миг не отрывал от Дженсена глаз. 
— Ты там совсем мокрая. Хочешь? — Джаред шумно и тяжело дышал. Что-то в его голосе, в наклоне головы и выражении лица давало усомниться, что он обращается только к Бри. — Хочешь меня, девочка моя? 
Дженсен сдавленно выдохнул, чувствуя, как дернулся член. Объяснять, что он не девочка было крайне глупо, а правдивое «да» прозвучало бы совершенно не к месту. Но острая смесь неуверенности и желания неожиданно завела. 
Голодный взгляд Дженсена был лучше всякого ответа. Как и движения его руки — он провел вниз по втянутому, дрогнувшему животу, сжал член в горячей ладони, и взгляд Джареда от этого переменился, сделался темным, сосредоточенным и немного насмешливым. 
Свет торшера желтоватой полосой высветил развитую мускулатуру груди и влажную от пота шею, когда Джаред гибко подался еще немного вперед, чтобы протолкнуть пальцы глубже в тело Бри. Размеренные и медленные движения его руки стали отрывистыми, вколачивающимися. На каждый влажный шлепок Бри отзывалась коротким стоном, а когда Джаред вытащил пальцы, издала громкий протестующий звук, но Джаред сразу обхватил ее за плечи — такую же необузданную, одной с ними породы — нетерпеливо то ли прося, то ли требуя: 
— Соси, соси еще, давай, милая, возьми его в горло. 
Он толкнулся в мокрые губы девчонки, и Дженсен сглотнул полный рот набравшейся слюны. Ему пришлось немного наклонить голову к плечу и опереться на локоть, чтобы лучше видеть, как Бри вбирает в рот ствол Джареда до основания, лижет длинно от самых яиц до головки, петляет языком по выпуклой вене. Когда она вновь заглотила его целиком, Дженсен задохнулся, стиснув собственный член в кулаке. Джаред застонал сквозь сжатые зубы и откинул голову назад. Его бедра выгнулись, Бри подавилась, Дженсена захлестнуло удушливым жаром. 
Звуки рваных выдохов-вдохов и пошлого хлюпанья наполнили комнату. Дженсен трахал свой кулак, пока Джаред трахал рот Бри, а та только крепче сжимала пальцы рук, перетянутых ремнем за спиной. Когда она снова закашлялась, Джаред дал ей возможность от него отстраниться и вытер ее мокрое от слюны лицо. Потом, что-то прошептав ей, подхватил двумя руками под мышки, отклонился назад и рывком перевернул спиной к себе, усаживая лицом к Дженсену, так, что бока Дженсена оказались плотно схвачены ее коленями. 
От возбуждения у Бри пылали щеки и остро торчали соски. Она облизывала влажно алеющий рот, пока одними ловкими движениями бедер заправляла член Дженсена в себя. Тот легко скользнул внутрь ее тела, а Дженсен сгреб простыню ладонью с такой силой, что пальцы свело судорогой. От одной мысли, что возбуждение сейчас спадет и он облажается, дернул взглядом со смуглой коленки на дверь, словно всерьез надумал сбежать. Но это было почти так же нереально, как и то, чтобы остаться с Джаредом только вдвоем. 
Мысль о незащищенном сексе пришла последней. Почему-то любые мысли о правильности сейчас невероятно раздражали. 
Бри прижалась ягодицами к его бедрам и замерла. Сидела на Дженсене, раскрытая, влажная. Внутри — как теплый размягченный воск. 
Эрекция не спадала вопреки всем страхам, и Дженсен, немного расслабившись, разжал пальцы. 
Простыня под ним была мокрой от пота. Он успел почувствовать это, прежде чем весом второго тела его сильнее вдавило в матрас — плавно, по-звериному, Джаред забрался следом за Бри. Оказавшись за ее спиной, обхватил одной рукой под грудью, прижимая к себе, лишая возможности двигаться, наклонился и сжал зубы на ее плече. Исподлобья он смотрел на Дженсена. В глазах — похотливый интерес и неудовлетворение. Сморщенный, как будто в размышлении, лоб. Дженсен был готов к тому, что так или иначе тот останется недоволен: Джаред наверняка представлял себе совсем другой секс втроем. 
Удивительно было то, как его рука, которая — Дженсен видел это сам — разбивала лица в кровь и ломала кости, эта рука теперь почти с нежностью скользила по девичьему телу, ласкала округлую грудь, чуть сжимая и перекатывая между пальцев соски, перемещалась к гладкому лобку и касалась мягких складок плоти. 
Большим и указательным пальцами Джаред сжал выпирающий клитор, и Бри сдавленно ахнула. 
— Дай-ка я посмотрю, что тут у тебя, — прошептал Джаред ей на ухо. — Оу. Плохая девочка, Бри, у тебя стоит, как у мальчика. Знаешь, на что это похоже? — Он раздвинул пальцы вдоль набухшего клитора, обнажая розовую тугую головку, а потом сделал несколько быстрых сдавливающих движений. — Знаешь? Ты ведь тоже так любишь? 
В ответ Бри застонала в голос. 
Дженсен знал, на что это похоже. Он учащенно и поверхностно дышал, слишком по-настоящему представляя себя на месте Бри, и поэтому легкие только пытались стремительно вобрать в себя воздух. Кровь во всем теле словно загустела. Дженсен казался сам себе неподъемным, налитым сладкой томительной тяжестью. Ему казалось, 
он чувствует каждое прикосновение пальцев Джареда, каждое ритмичное сжатие его широкой кисти с крупными покрасневшими костяшками. 
— Вот так я дрочу себе. Нравится? — продолжал шептать Джаред и двигал пальцами. Потом останавливался и лишь после передышки добавлял: — Еще совсем немного, да? Немного, тихо, не кричи... — Снова передышка, и снова одно и то же: — Тихо, не кричи, тебе же нравится, давай же, кончай... 
Бри это нравилось, даже слишком. Она еще не кричала, но была уже где-то на грани. Ее тело конвульсивно вздрагивало, мышцы влагалища туго сжимались, и Дженсен чувствовал себя почти извращенцем из-за того, какой это вызывало отклик в его члене. 
Его уже отрубало от возбуждения, когда Джаред перехватил локти Бри за ее спиной так, что она выгнулась над Дженсеном отчаянной дугой, совершенно невозможно изгибая его член у себя внутри. Горячая волна из низа живота скрутила тело одним спазмом, и Дженсен кончил в Бри, не успев предупредить, не в силах сдержаться, затапливая спермой так, что та сразу же стала вытекать на бедра. 
Должно быть, он обезумел. Или был слишком опьянен желанием, своим и чужим. И, скорее всего, выражение его лица стало совершенно растерянным в тот момент, когда Джаред подтолкнул к нему Бри, придерживая ее сзади за ремень на запястьях, а та легла — мягкой грудью прижалась к груди Дженсена, уткнулась лбом в подушку и осталась неподвижной. Извернулась гибкой кошкой, замерла между ним и Джаредом, вполне очевидно предлагая себя им двоим. 
Дженсен сглотнул с усилием, нервно сбегая взглядом по маленькому уху в окружении белых завитков татуировки. 
— Да нормально все, брось, — Джаред засмеялся, коротко, хрипло, заглядывая Дженсену в глаза, нависая над ним и упираясь одной рукой в спинку дивана. — Хочешь, мы теперь вдвоем ее? 
Ни вопроса, ни ответа он не ждал. 
Дженсен перестал дышать, когда Джаред, помогая себе рукой, ткнулся головкой куда-то в его член, который еще заполнял скользкое от спермы влагалище, и настойчиво стал продавливаться внутрь, вторым. Тяжелое дыхание, движение ногами, бедрами — тело Джареда пыталось найти удобное положение. Его горячий мускусный запах бил в голову. Дженсен чувствовал, как их члены трутся друг о друга, он не мог перестать думать об этом, не мог перестать чувствовать запах... 
Новой волной возбуждения обожгло остро и быстро — как не бывало еще никогда. Дженсен дернул бедрами навстречу, Джаред ответил толчком, а Бри — тихим вскриком. Втроем они растворялись в трении и горении до тех пор, пока Бри не испустила долгий стон, сжимая внутри себя обоих так крепко, что едва удавалось двигаться. Но давление и жар в паху требовали выхода, и Дженсен ничего не соображал. Жадный, горящий, он впился пальцами Джареду в плечи, используя в качестве опоры, чтобы догнаться неразборчивыми мелкими тычками. 
Глядя на него, замерев, Джаред коротко и рвано дышал, его лицо с багровым накалившимся шрамом меняло выражение, искажалось не то от нарастающего наслаждения, не то от отчаянного напряжения. Он вдруг зажмурился, налег бедрами, выговаривая тихим, срывающимся голосом: 
— Как хорошо... господи, мать твою, как хорошо... не останавливайся... боже... 
И, как будто никакой Бри не существовало, вцепился зубами Дженсену в мокрую шею, выжимая из него еще один оргазм. 
Дженсен еще никогда не знал, что так... Он еще никогда... Он... Ох! 
Он забыл, что их трое. 
Он забыл свое имя. 
Кайф. 

***

 

Будильник включился, впиваясь в уши крошечными мерзкими сверлами. 
Дженсен заткнул его на ощупь и две минуты до следующей пытки старался погрузить себя обратно в сон. Сделать это ему так и не удалось, поэтому глаза все-таки пришлось открыть. 
В комнате за зашторенными окнами царил мягкий уютный сумрак. С кухни доносилось жужжание какого-то электроприбора. Пахло кофе и апельсинами. 
Дженсен никак не мог сообразить, на каком он свете, пока вчерашняя ночь не напомнила о себе подступающим ознобом и ломотой в затылке. Кожу за ухом саднило… 
Как будто при амнезии, когда каждый день новости, Дженсен положил ладонь на шею слева — куда ночью укусил его Джаред, и застыл, чувствуя, как каменеют все мышцы в теле. После секундной паузы, словно если постараться подождать, то что-то изменится, он переместил ладонь на живот, но, так и не ощутив резинки трусов, ниже двигать рукой передумал. Смотреть — тоже. Это была плохая идея. 
Трусы нашлись полминуты спустя, внутри смятых джинсов, которые лежали в углу возле двери. Видимо, как вместе с ними снимались, так и остались лежать. По соседству, но ближе к дивану, валялась футболка. Рядом с ней находился один носок, второй обнаружился закинутым на книжную полку, где ему составлял компанию свисающий с угла этой полки брючный ремень. 
Память включилась и заработала, заставляя Дженсена в полной мере испытать, что такое неловкость. Он быстро собрал всю одежду, скрутил, сунул в шкаф, натянул на себя спортивные брюки и, отыскав в сумке чистую майку, незаметно проскользнул в ванную комнату. 
Где сейчас находится Джаред, а главное — где находился до момента его пробуждения, Дженсен не знал и пока не готов был узнать. 
Джаред обнаружился на кухне немного позже, где тот лечил похмелье странным способом: запивал крепкий кофе свежевыжатым апельсиновым соком. В одиночестве стоял у окна, освещенный солнцем, отбрасывая на Дженсена длинную тень. 
Они оглядели друг друга и, встретившись глазами, синхронно усмехнулись. Выглядели оба почти одинаково: с опухшими лицами, в белых хлопковых майках и растянутых серых домашних штанах. 
Дженсен медленно подошел к столу и так же медленно провел пальцами по светлой деревянной поверхности. 
— Доброго. 
— Виделись. 
— А где... 
— Ушла, — не дослушав обрубил Джаред. 
— Вернется? 
— Зачем? — прозвучало тоном, будто Дженсен ждал апокалипсиса. 
Дженсен тяжело опустился на стул, вздохнул и потер ладонью лицо. 
— Собственно, незачем. 
— Плохо тебе? 
— Не здорово, — кивнул Дженсен, пока Джаред с прищуром его изучал. 
— Еще бы, всю ночь фестивалили, — согласился он мгновение спустя. Прислоненный задом к столешнице, вытянул ногу в синем носке и упер ее в край стула между раздвинутыми ногами Дженсена. — Ты только не задавай глупых вопросов, а лучше всего — перестань думать. Поверь, иногда это сильно мешает. 
Что Дженсену действительно сильно мешало, так это природный неубиваемый такт, который многие ошибочно принимали за застенчивость. Воспитание тоже играло не последнюю роль, поэтому интересоваться подробностями личной жизни или осуждать способы получения Джаредом удовольствий Дженсен не собирался. Тем более, некоторое время назад он сам вместе с ним предавался разврату. И все же... Не давало покоя что-то зудящее, что никак не удавалось вспомнить. 
Дженсен кашлянул. 
— Эта Бри, она дала свое согласие, чтобы ты ее связал? Потому что, если нет... — он запнулся от того, как Джаред пошло хмыкнул, запрокидывая голову. 
— Да все было по взаимному согласию. Тебе что, память отшибло? 
— Если бы. Но этот момент... не запомнился. 
— Ты и предложил ей руки связать, — напомнил Джаред, глядя ему в глаза. Убрал ногу со стула, повернулся спиной и упрекнул, вкручивая апельсин в соковыжималку: — Честно тебе скажу, было неудобно. Проще, если бы она держалась за тебя или за мою шею там, не знаю... — Он взял еще один апельсин. 
Потом еще один апельсин. 
До Дженсена не доходило минуты, пожалуй, полторы. Казалось, он потерял способность говорить, по крайней мере, внятно, но потом ему все-таки удалось выдавить из себя: 
— Я предложил? 
— Капец, — флегматично констатировал Джаред. Со стуком поставил пустой стакан перед ним на стол и поддел с усмешкой: — Нет, я. 
— Почему? — Дженсен спрашивал по инерции, с осознанием, что вопросы тянут на золотую медаль идиота, а не стэндфордского почти-выпускника-журналиста. 
Оранжевая жидкость с мякотью медленно наполняла стакан. Его хотелось осушить залпом. 
Джаред отставил в сторону стеклянную емкость, из которой наливал ему сок и взглянул исподлобья, пожимая плечами. 
— Ну мало ли. Кофе хочешь? Витамин С с кофеином творят настоящее чудо. 
Он не врал, что идея с ремнем принадлежала Дженсену. По этому взгляду и пожатию плеч было ясно: Джаред не врет и ему все равно «почему». 
— Я гей, — сказал Дженсен тихо и сосредоточено. 
— Ёпта-а, — на одной ровной ноте протянул в ответ Джаред. Храня невозмутимое выражение на лице, он почесал голое плечо под лямкой майки. — Считай, в этом месте я удивился. Что дальше? Мне теперь надо сделать далеко идущие выводы? Ты правда сути не улавливаешь? Ты вообще хорошо понимаешь, зачем это сейчас сказал? 
Дженсен понимал это более чем хорошо. Потому что что такое «плохо» — он тоже знал. Когда ты открыто не демонстрируешь свою ориентацию. А потом тот, с кем ты просто общаешься, вдруг узнает о ней, и с этого момента каждое твое прикосновение больше не считается случайным. Повезет, если от тебя не начинают шарахаться или, наоборот, провоцировать с дрянным любопытством. Как будто если ты гей, то можешь хотеть всех подряд. 
Прошлая ночь — и вовсе особенный случай, поэтому откровения не были лишними. 
Дженсен пригладил пальцем складку между нахмуренных бровей и поднял глаза. 
— Ты должен знать обо мне, чтобы тоже все понимать. 
На это Джаред вдруг разозлился, но отреагировал совсем не странно, уже знакомо — на его лице застыло злобное выражение, он сжал руками край столешницы и, прежде чем от нее оттолкнуться, подаваясь вперед, прорычал: 
— Мне плевать, на кого у тебя стоял. И это признание твое мне никуда не уперлось. Хочешь считать, что ты трахался со мной — считай. Я трахался с девкой. Не надо смешивать, понял? 
— Понял. — Дженсен взял в руки холодный запотевший стакан, чувствуя, как огнем загорается шея за ухом, там где... Там. 
Говорить что-то еще не было ни желания, ни особого смысла. Да уже и некому — Джаред вымелся с кухни.
Самое странное, что апельсиновый сок Дженсен выпил медленно, глоток за глотком. 

Пить кофе он поехал к сестре. 
Маккензи потрясающе смотрелась в шелковом китайском халате с цветущей сакурой и в ядовито-розовых гусеницах бигуди. Она потрясающе делала два дела сразу: поливала пирог расплавленным сыром и промывала Дженсену мозги. Говорила пирогу: «Превкусный». Говорила Дженсену: «Неприспособленный».
— Встряхнись, — призывала она, двигаясь, суетясь у плиты. — У тебя такой вид, словно тебе уже безразлично, что с тобой будет. 
Дженсену не хотелось встряхиваться. Хотелось спать. Хотелось перестать увиливать от нежелательных вопросов и жалеть, что в голову не пришла идея поесть где-нибудь в забегаловке. 
Он глубоко вздохнул. 
— Я просто не привык во всем искать положительные стороны, не виноват, что у тебя с отцом это получается лучше. 
Молчанием придавило. 
Дженсен следил за сестрой. В окне двигалось ее отражение: две Маккензи встречались и расходились, пока она таскала грязную посуду от разделочного стола к раковине, как маневровый локомотив по рельсам, вперед — назад. 
Ей достались сильные гены. Все, что требовало упорства, даже борьбы — было в ее характере, она не отходила в сторону, предоставляя жизни развиваться по собственному сценарию. 
От пирога, водруженного на круглое белое блюдо, шел пар. Мак стала резать его ножом, качая головой, отчего ее бигуди приходили в хаотическое движение. После того, как она положила первый кусок на тарелку, то подсунула ее Дженсену и глухо спросила: 
— Так что в конечном итоге ты собираешься делать? 
Дженсен пристально разглядывал грибную начинку. Ему нечего было ответить. Нечего — в первую очередь самому себе. У него не было ни малейшего представления, что ему делать дальше. Он вынужден был стоять на месте, потому что не знал, куда двигаться. 
Несмотря на дразнящий нос аппетитный запах, настроение начало стремительно портиться. 
— Не люблю я таких вопросов, Мак, они лишают покоя, жрут мозги и всегда требуют абсолютного решения. Невозможно предсказать, к чему придешь в итоге. Наверное, теперь я могу быть кем угодно. 
— Ты всегда мог быть кем угодно, — возразила сестра. — Но ты сделал так, как сказал тебе отец. Нарастил, как улитка, панцирь и спрятался, чтобы тебя не нашли. Какой-то подонок раздавил твой дом, и вот — ты переполз в дом Джареда. Надеешься, что он тебя защитит? Может, ты все-таки объяснишь, что это за внезапная дружба? 
— Мы не друзья, мы… вынужденные союзники, — ответил Дженсен, поправляя ворот водолазки на шее, где синели отметины от джаредовых зубов, и гипнотизируя попеременно то кусок пирога, то мобильник. 
— Союзники в чем? 
— В выживании. 
Мак подсела напротив за стол и нервно свела рукой отвороты халата под самым горлом. 
— Джаред — бешеный пес, который рыщет по улицам и скалит зубы, и его приятели такие же псы. Они вгрызаются в глотки до тех пор, пока им самим не отгрызают головы. Ты с ними собрался выживать? 
С каждым словом ее голос становился все тише, пока она, вся как-то сжавшись, не замерла с остановившимся взглядом. 
Дженсен силился что-то ответить, не уверенный в том, что нарастает внутри: раздражение или протест от того, что не казалось ему правильным и заслуженным. Обо всем, что происходило на футболе и за его пределами, приходилось помалкивать, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как недовольно выдавить:
— У тебя есть какие-то факты или это твои предположения? 
— Это слишком долгая история. Давай ты просто поверишь мне на слово. Или еще раз посмотришь на его лицо. Что ты молчишь? Скажи мне что-нибудь, Дженсен. 
Он невольно сжал кулаки. 
— Я видел его лицо. Мы можем просто поесть? 
Маккензи испытующе смотрела ему в глаза. 
— Не думай, что я не понимаю, что происходит. Когда привычное течение жизни уже не устраивает, начинаешь искать перемен, но не всегда они бывают к лучшему. Ты уверен, что тебе это нужно? 
Сестра всегда быстро соображала и делала почти мгновенные выводы, но редко высказывала их вслух, считала это лишенным смысла. Неизвестно, что вынудило ее сегодня изменить своим принципам. 
Дженсен откусил половину куска пирога по одной причине — так проще было ответить на ее вопрос. Не отвечать ничего. Молчать и жевать. Наблюдать, как маленький Бенни за это время успевает сложить игрушечный домик из желто-красно-зеленых кубиков, развалить его и заплакать. Слава богу, потому что Маккензи отвлеклась на ребенка. 
В душе ворочалась какая-то муть. 
А пирог на самом деле оказался превкусный. 

*** 

 

Этот понедельник ничем не отличался от предыдущего. Джаред должен был уйти на работу к трем, а Дженсен, как обычно, собирался снять в банкомате немного денег — ровно столько, чтобы хватило на еду и мелкие расходы. 
Приехав от сестры, Джареда дома он уже не застал, хотя на часах было только семь минут второго. Собираясь куда-то в спешке, тот устроил в квартире такой беспорядок, что Дженсен еще полчаса за ним убирался, раскладывая вещи по своим местам. С детства приученный к аккуратности, не мог находиться в неприбранном помещении — угнетало, вызывая ощущение дискомфорта. Заодно он перестелил постель, предварительно собрав и закинув в барабан стиральной машины несвежее белье, которое хранило все впечатление прошедшей ночи. Дженсен практически видел ее, но больше вспоминать не хотел. 
Покончив со всем, он почувствовал, как его штормит от усталости, поэтому вместо того, чтобы спуститься в магазин к банкомату, завалился спать. В конце концов, деньги были не к спеху. Это могло подождать. 
Открыл глаза, когда первые синие тени сумерек залегли по углам. Вырвался из бесконечного, удивительного в своей красочности бредового сновидения, какие приходят только в перепутавший день с ночью перегруженный мозг. В ванной набрал полную раковину холодной воды и опустил туда голову, чтобы прийти в себя. Стало значительно лучше. Особенно после того, как он энергично растер мокрые волосы полотенцем. Даже неприятный осадок от утреннего разговора с Джаредом как-то стерся. 
Дженсен готов был уже шагнуть за порог квартиры, но после того как открыл свой бумажник и не увидел в отделении для визиток кредитную карту, остановился в коридоре. Смутная тревога сжала грудь. Он всегда хранил карточку здесь и знал, что когда последний раз доставал, чтобы ей воспользоваться, то потом положил обратно. Помнил это совершенно точно. Никогда не носил кредитку в карманах одежды, чтобы не потерять, брал только по необходимости и сразу убирал в свою сумку. 
С завидным упорством и не менее завидным терпением он несколько раз перерыл бумажник. Ничего. 
Холодом продрало по спине. В мозг все настойчивей пробиралась мысль: это Джаред взял, больше некому. Но Дженсен мотнул головой, стряхивая предположение. Вздор. Он еще никогда так сильно не желал ошибиться. 
На каком-то странном контрасте нарастающего предчувствия катастрофы и раздражения от себя самого, скрупулезно принялся перетряхивать всю свою одежду, вывернул карманы всех джинсов, толстовки, джинсовой куртки, облазил всю сумку и шкаф. Бесполезно. 
Бросив ни к чему не приводящие попытки, Дженсен взял телефонную трубку, долго не решаясь позвонить в банк. Когда, наконец, решился, в волнении дождался ответа оператора и после всех необходимых вопросов-паролей сказал, что потерял кредитную карту. 
Да, он хочет ее заблокировать. 
Да, и узнать остаток денег на счете. 
Нет, никаких крупных покупок он не совершал. 
Нет, он не… 
Дженсена окатило дурнотой. 
С побледневшим лицом опуская руку, он думал: откуда они берут такие голоса? Такие, чтобы безразлично-вежливо сообщить: «Сегодня с вашего счета было списано двадцать тысяч долларов через букмекерскую интернет компанию. Ставка сделана за футбольную команду «Арсенал» в матче «Арсенал» против «Фулхэм». Вы хотите заявить о факте мошенничества?». 
Он думал: откуда он сам взял этот каменный голос, чтобы ответить «нет»? 
Кажется, именно в такие моменты воздух застывает. 
Дженсен помнил, что ходил по округе до вечера. Не мог найти себе места. Не мог ни о чем связно думать. Он даже не понимал, что именно чувствует: растерянность, боль или ярость. Все кренилось, рушилось, распадалось на обрывки мыслей, ощущений. 
Вернулся в квартиру, потому что возвращаться больше было некуда. Включил телевизор, тупо смотрел в экран — там что-то происходило, вспыхивали разноцветьем заставки, играла музыка. Он гонял каналы, улавливая только шум и цветную рябь. Когда устал от мельтешения, долго разглядывал черную тихую гладь экрана. 
За окнами давно стемнело. Зашедшее солнце снова сменилось мелким, моросящим дождем. Он открыл дверь на балкон, впуская тяжелый от влаги воздух, разделся и лег, натянув одеяло до горла. Положил телефон на подушку, набрал номер Джареда, но лишь в очередной раз услышал, как по громкой связи звучит его голос: «Если вы это слышите, значит, я не отвечаю. Дальше сами знаете». Сигнал и тишина. 
Дженсен не оставлял сообщений, только сбрасывал и снова набирал номер. 
«Если вы это слышите, значит, я не отвечаю. Дальше сами знаете». Сигнал и тишина. 
Дженсен не знал, как дальше. Он лежал и ждал Джареда, чтобы тот ему рассказал. Смотрел в потолок немигающим взглядом до тех пор, пока глаза не затянуло липким туманом. 
Грохот разбудил его среди ночи. Следом раздался дребезжащий звон покатившейся бутылки. 
Включенный Дженсеном напольный торшер осветил, как Джаред, вернувшийся в квартиру безобразно пьяным, стаскивал с себя одежду — всю, включая трусы. Рубашка висела на одном плече, джинсы болтались в ногах на полу, он стягивал ботинки, даже не развязывая шнурки. При этом его кренило в разные стороны, он опирался двумя руками в дверной откос, чтобы не упасть, и шевелил губами собирал их, как будто для слов, но с губ так и не слетало ни звука. 
Чем Джаред отличался от остальных, так это тем, что мог влить в себя что угодно в любых сочетаниях и выглядеть при этом почти трезвым. Поэтому можно было только догадываться, что и в каких количествах сейчас плескалось в его крови. Судя по его испачканным в зелени и заляпанным грязью джинсам, пил он не в пабе, а сидя где-то на мокром газоне. Наверное, так оно и было. 
Разговаривать с ним не имело смысла. Тем более, от этого уже ничего не изменилось бы. Но какое-то глупое, несуразное чувство, которое, несмотря ни на что, пыталось найти Джареду оправдание, заставило Дженсена выбраться из постели, дойти до середины комнаты и глухо произнести: 
— Твой брат говорил, что иногда ты не можешь остановиться. Ты что, игроман? Джаред, это были все мои деньги. Мои, не твои. 
— Были, — Джаред мутно вскинулся. Стоял, пошатываясь, совершенно голый и смотрел куда-то поверх его головы, как в пропасть. — А теперь нет. Пусто. Вот так! — Он двинул кулаком о стену. — И никаких фальшивых сожалений! 
Из его сжатых пальцев торчала углами кредитная карта Дженсена. 
Озноб. Он начинался где-то у затылка, ледяной веткой изморози сбегал вниз до пальцев ног, чтобы снова подняться к затылку, вздыбливая каждый волос на теле. 
— Ты вор. Я должен пойти и заявить на тебя в полицию. Ты понимаешь это? 
Не зная, как заглушить в себе лихорадочную, злую дрожь, Дженсен попробовал заступить Джареду дорогу, но тот только слепо глянул на него и оттер плечом, пробормотав: 
— А не пошел бы ты… Живешь тут. Дышишь. Смотришь… Ничего с меня не возьмешь… 
Он бы рухнул плашмя на диван, если бы Дженсен не вмазал ему в жесткую грудь кулаком. И разом вскинув другую руку, с размаху отвесил затрещину по уху. От второго удара Джаред сделал несколько шагов назад и стоял, не двигаясь, пока кредитная карта не выпала из его руки, а сам он грузно осел на диван. 
— Разозлился? — обронил, низко опустив голову. Тихий, берущий за душу голос должен был хотя бы немного успокоить Дженсена, но следующее короткое предложение подействовало на него как удар хлыста: — Если не сдашь легавым, могу попробовать отсосать. 
Дженсен вдруг понял, что задыхается. Легкие резануло до жжения, на разрыв сдавило виски. То чувство, которое он испытал, нельзя было назвать ненавистью. Это было какое-то умоисступление, подобное тому, что случилось с ним, когда Уэллинг подставил его, а потом пытался откупиться за свою подлость деньгами. Но даже тогда не было такого — до озноба, до горькой желчи во рту, до слезящихся от долгого пристального взгляда глаз — омерзительного ощущения использованности. Джаред использовал его уже со знанием того, что Дженсен может малодушно продаться. Оценил только мелко. Как дешевку, предел мечтаний которого — отсос крутого лидера ультрас. 
Дрожа от ярости, Дженсен сдернул с себя трусы до середины бедра, криво, только с одной стороны, так, что подхваченный резинкой под основание мягкий член свесился на бок. Наклонившись к Джареду, он схватил его влажную от испарины голову обеими руками — всеми мускулами, всем уязвленным самолюбием, всей своей отчаянной безысходностью, и в самое его лицо прохрипел: 
— Соси! Насасывай на двадцать штук! Старайся лучше, сволочь! Ты ведь не рассчитывал, что я откажусь?!
Как пораженный ненасытной заразой, он тыкал Джареда лицом в свой пах, возил, растирая тряпкой, пытаясь получить удовлетворение хотя бы от того, что не чувствовал — видел. Казалось, Джареда внутренне всего корежило: пальцы, вцепившиеся в край матраса, побелели, брови ползли все выше на лоб, собирая кожу складками, лицо выражало тошнотворную помесь слабоумия и брезгливости. Но этого было мало, мало! Его хотелось раздавить, размазать, оставить на его лице следы насилия, чтобы смотрел и помнил эти секунды своего унижения всегда!.. 
Но схлынула первая злоба, давящая виски боль отступила, и Дженсен понял, что больше не может. Уже не может. Наверное, никогда не смог бы вот так… По изуродованной шрамом щеке он провел рукой почти машинально. Сам удивился, что вдруг сделала его рука. Он не мог придумать объяснения этому простому действию, когда Джаред вдруг поднял на него немигающий взгляд. Там, в черном провале зрачка, тлело что-то едва сдерживаемое, первобытное, хищное. Ноздри Джареда вздрогнули и опали от резкого вдоха, как будто почуяв добычу. Линия покрасневшего рта искривилась, исходя теплым выдохом: 
— Совсем освоился, Ангел? 
Дженсен замер, с отупляющим ужасом чувствуя, как встает в этот рот. 
Он сделал судорожную попытку сдать назад, но Джаред в прорвавшейся звериной решимости перевернуть ситуацию в свою пользу схватил его за плечо, дернул на себя и куда-то вбок, заваливая на диван. Откуда в накачанном под завязку алкоголем теле взялось столько силы, Дженсен не понимал. Запутавшийся в ненормальных реакциях, своих и Джареда, он уперся в него руками, коленями в попытке отодвинуть, оттолкнуть. Был момент, когда Дженсену показалось, что еще хватит сил приподняться, но Джаред не дал. Из его горла вырвалось низкое приглушенное «блядь», когда твердый член Дженсена задел ему по бедру, а потом Джаред тяжелый, дурной навалился на грудь, придавив вниз локтем, и выцедил сквозь зубы: 
— Лежи, дурак. Лежи смирно, говорю… 
От него на Дженсена пахнуло терпким жаром, запахом пота и перегара, и еще чем-то сладко-горьким, неотвратимым, от чего кончились силы сопротивляться. Джаред скользким затылком ушел из-под рук, съехал в низ живота, тронул губами головку. Сначала захватывал только ее, дергано, так, что губы его ощущались как неживые, потом вдруг расслабленно повел ими вниз, и Дженсен безвольно обмяк. «Дурак, — думал он остатком сознания, уронив ладонь на лицо, — дурак, какой же дурак...» Злился этим жалким остатком во всю его хилую мощь, но затопившее тело желание — жгучее и внезапное для него самого — было в разы сильнее, и он поддался ему. Он больше не сказал ни слова против. Он вообще почти ничего не говорил, только дышал все быстрее под натиском упрямого пьяного рта, а когда показалось, что если Джаред не остановится, то Дженсен просто взорвется, дернулся из его рук и обреченно зашептал: 
— Перестань, перестань... 
Но Джаред лишь крепче вцепился в него, с нажимом провел языком вдоль уздечки и Дженсен спустил ему в рот. 
— Вот дерьмо, — сказал Джаред, свесившись с края матраса и сплюнув сперму на пол. От души сказал. С чувством. 
— Дерьмо, — хрипло согласился Дженсен. — Ты. 
Неразборчивое, бессвязное «неправда» он скорее ощутил кожей, чем услышал, пока Джаред перекатывался по смятой постели обратно и валился в нее рожей вниз, отдавая этому движению последние силы. 
Минуты через две, когда Дженсен окончательно понял, что тот очнется только завтра, слегка пошевелился, отлепляя плечи и спину от влажной простыни. Лежал, медленно потирая ладонями лоб, виски, щеки, силясь понять, что он делает в этой постели, в этом городе, в этой чужой, мутной жизни, в которую попал по какой-то ужасной ошибке. Как будто это не Джаред, а он, возвращаясь ночью пьяным, вошел в чужой дом, открыл чужую дверь и лег в постель с чужим человеком. 
Что теперь мешало ему встать и уйти? Что больше не давало ему жить так, как он привык? 
Ночной ветер врывался в комнату через открытую балконную дверь. Было жарко и холодно одновременно.
Джаред дрых рядом, спрятав лицо у его шеи. Голый и дикий, жался к теплу. 

Они не разговаривали сутки. И за окнами было пасмурно сутки, как будто небо готовилось к войне. 
Джаред появлялся и исчезал неожиданно. Когда появлялся, жевал жвачку с открытым ртом и делал вид, что все происходящее ему безразлично. До пяти утра рубился в приставку, нарочно мешая Дженсену спать. От исходящих из динамиков звуков возникало ощущение, что корябают стальной проволокой по зубам; под закрытые веки лез мигающий включенный экран. 
Желудок ныл до спазмов. Все это время Дженсен ничего не ел. Сначала не хотелось, потом — потому что есть было нечего. Единственным съедобным продуктом в холодильнике отсвечивал кетчуп. Рядом загибался неизвестно когда купленный сыр. Мрачно поразглядывав высохший кусок, Дженсен молча выкинул его в мусорное ведро. 
Все было лучше так — молча. Тем более — думать. Особенно на пустой желудок. 
Родители опекали Дженсена, чтобы не сбился с пути, не встал на плохую дорогу. А Дженсена сбили с хорошей дороги плохие обстоятельства. Вот, собственно, и все. Ирония жизни. 
Еще когда он был мальчишкой, мама боялась за него — потому что он был любознательный, большеглазый и хрупкий и слишком часто привлекал внимание «дурных людей» — постоянно выглядывала из окна кухни, проверяя, все ли с ним в порядке, встречала из школы, стремилась оградить от любой неприятности. Отец указывал ему, с кем общаться и чем заниматься, оценивал его увлечения по степени их опасности, его одергивания «не туда» и «не так» привели к тому, что Дженсен всегда делал то, что говорил ему отец, не выражая никакого протеста. В семье авторитет Алана Эклза был непререкаем, все знали, что он принимает решения, исходя из пользы для членов семьи, любит их и плохого не пожелает. Дженсен привык к тому, что всегда может попросить защиты у семьи и защита будет. Он не умел сопротивляться обстоятельствам, даже когда вырос в высокого широкоплечего парня, в душе оставаясь все тем же хрупким мальчишкой. Закономерно, что первая же сложность, с которой он столкнулся один на один, сломила его. 
Он должен был научиться отказываться от любой защиты и защищать себя сам. 
В окно стучал ветер, старые рамы скрипели, жаловались и постанывали от его напора. Дженсен сидел на нижних ступенях винтовой лестницы, разглядывая свинцовое небо, когда вернувшийся к исходу дня Джаред с силой захлопнул ногой входную дверь. Треснуло, и все смолкло. Словно даже ветер сменил направление, предпочитая не связываться с этой грубой, порывистой силой. В гробовой тишине квартиры зашуршали бумажные пакеты, которые Джаред держал в обеих руках, прижимая к себе. Пройдя размашистым шагом на кухню, процарапал Дженсена взглядом, впервые за сутки. Бросил: 
— Загрызло все, — в его голосе звучали какие-то сорванные, свистящие интонации. — Жрать будешь? 
Дженсен не знал, что его там загрызло, и знать не хотел. Он хотел есть, поэтому ответил: 
— Буду. 
На стол высыпались две упаковки замороженных овощей, нарезанный хлеб в целлофане, банка тушенки. Из второго пакета в холодильник отправился яблочный сок. Через несколько секунд на кухне стало шумно от воды, кипуче бьющей в дно хромированной раковины. Джаред вымыл руки с мылом, затем переместил струю воды в небольшую кастрюлю. Когда водрузил ту на огонь, постоял над ней, упершись ладонями в край плиты, и вдруг сказал другим, изменившимся голосом, как будто вспоминал что-то давнее и хорошее:
— Надоел фастфуд, хочется домашнего супа. 
Дженсен тихо пересел с лестницы за стол и наблюдал за тем, как Джаред варил суп. Овощи отдельно. Потом вскрыл банку консервным ножом. Вывалил целый кусок тушеного мяса в бульон. Подождал пару минут. Размешал. 
Налил по тарелкам. Взял ложку и начал есть. Ел по пацански, быстро, вприкуску с хлебом, иногда останавливаясь и наклоняя голову то к одному плечу, то к другому, потирался подбородком о ключицу через трикотажный свитер. Из его свитера торчали жесткие петли, и весь Джаред был какой-то жесткий, усталый, помятый, как давно заблудившийся пес. 
Дженсен смотрел на него и хотел его такого. И с этим ничего нельзя было сделать. 
Он склонился над тарелкой. Какое-то время все его внимание было обращено на зачерпывание ароматной гущи из бульона, где листки петрушки плавали, вертясь. Вкус после суток голодания казался неземным. 
Джаред вытер тарелку последним куском хлеба — та стала белой и блестящей, ее вполне можно было бы поставить к чистым. Первым прервал затянувшееся молчание. Поднял глаза на Дженсена и спросил: 
— Что дальше? 
Приходить в себя от быстрых скачков его мыслей, похоже, входило у Дженсена в привычку. Он сцепился с Джаредом взглядом. 
— В каком смысле? Почему ты спрашиваешь об этом меня? 
— Ты не побежал в полицию и не сбежал к сестре. Ты сидишь здесь и ешь суп. Значит, ты знаешь, что дальше. 
— А ты знаешь? 
Стоило бы напомнить Джареду, благодаря кому Дженсен теперь сидел на мели, и кому следовало выволакивать его из той ситуации, в которую он угодил. Можно было, конечно, устроиться разносчиком пиццы или расклейщиком рекламы, но Дженсен понимал, что все это совсем не для него. Он мечтал о серьезной и интересной работе и в то же время знал, что стоит ему найти работу по специальности, как перед ним тут же захлопнется дверь ЭЗУ. 
— Не знаю… — Джаред медленно ковырял ложкой в пустой тарелке. — Эти деньги, они просто были. Левые. Я думал, к ним влегкую прилипнет еще четвертак. «Арсенал» должен был выиграть у «Фулхема». Зараза… 
— Соври еще, что ты украл мою кредитную карту для того, чтобы сделать мне сюрприз. 
Металл громко звякнул по фарфору. 
— Какой, нахрен, сюрприз? Я надеялся, что если у тебя бабосов станет больше, ты решишь, что тебе нечего здесь делать, ни в моей команде, ни в моей квартире. Что ты свалишь туда, откуда пришел. 
Дженсен ни черта не мог разобраться в его логике: сначала сказал «живи, сколько хочешь», теперь выясняется, что не знал, как отделаться? Сглотнув, он почти автоматически выдохнул: 
— Это потому что я американец и гей? 
Джаред с силой потер шею, щурясь, посмотрел на него — быстро, бегло, и тут же отвел взгляд, но промолчал. У Дженсена от его молчания свело скулы, он мотнул головой: 
— Без разницы. Ты не имел права трогать эти деньги, левые они или нет, много их или мало, это тебя никак не касалось. А то, что ты предложил мне в обмен на молчание за свое воровство… 
Ладонь Джареда с силой впечаталась в стол, чтобы заглушить конец фразы. Джаред громким шепотом взвился: 
— Да понял я, понял! Зассал, что ты побежишь писать заявление, вот и ляпнул с пьяни, не знал, что тебе еще предложить. А ты и рад стараться! 
— Я рад?! — Дженсен длинно втянул воздух носом. Запрокинув голову, выдохнул в потолок, но тут же снова сел прямо, глядя в упор. — Вот как. Ну, значит, не будешь больше так надираться, чтобы не ляпать.
— Да, знаешь ли, я стал осмотрительней с тех пор, как твой хер побывал у меня во рту. 
— Не надо было на меня кидаться. 
— Так ты вроде первый на меня накинулся, нет? Скажи еще, что ты не хотел! 
Джаред шипел ядовито, бесился от того, что, по видимости, понимал, что переворачивает факты, нагоняет какую-то ерунду. Дженсен видел, как он пытался делать вид, будто прав, как не смотрел в глаза, как виновато дергался, хватая ложку нервными пальцами, и сам Дженсен, глядя на них, винил себя, что сорвался на Джареда, когда тот был не в себе, и ведь Дженсен правда хотел его, хотел и тогда, и сейчас — и в этом было столько горькой иронии, что можно было захлебнуться. 
Уперев локти в стол, Джаред опустил голову, обхватил ее обеими руками, провел по ней вперед-назад и резко вскинул снова: 
— Хватит. Просто хватит. — Он вдруг усмехнулся одними губами и сказал: — Прости. Наверное, мне жаль. Это все. 
Дженсену тоже было жаль. Себя. Но не очень. Денег отчего-то не жаль вообще. От мыслей, что Джареда мучает совесть, становилось легче. С этим можно было жить дальше. 
— Нет, это не все, — негромко заметил Дженсен, наблюдая за тем, как брови Джареда взлетают вверх в немом вопросе. — Из команды я никуда не уйду. И я пока останусь жить у тебя. Ты будешь оплачивать мои расходы и научишь драться. Покажешь, как правильно наносить удары, чтобы выходить из драк с минимальными последствиями. 
По сути, для Дженсена это был шанс вырваться из той закономерности, что в последнее время сложилась в жизни: на него давили сложности — он бежал, и это не радовало. Его выкинули из Стэнфорда, однако никакие интеллектуалы Нового света не смогли бы научить его тому, чему он мог научиться, оставаясь в группировке ЭЗУ. 
Джаред снова усмехнулся одними губами, его глаза все это время оставались серьезными. 
— Я согласен, это справедливо. — Он отклонился назад на стуле и стукнул кулаком о ладонь. — Давай, пользуйся случаем. 
В его взгляде читалось что-то похожее на уважение. 

***


Откровенно говоря, Дженсен рассчитывал на что угодно. На жесткий спарринг. На тренировки у боксерского мешка. Рассчитывал на определенную долю насмешки к себе, которая бы объясняла, насколько плохи его дела. Рассчитывал на раздражение, перемешанное с недовольством, которые бы намекали, почему Джаред вынужден ему помогать. Но… 
На следующее утро Джаред купил в магазине четыре одногаллонных* канистры с водой, а потом вручил две из них Дженсену со словами: 
— Гантели дороже, суть та же, и воду потом можно выпить. Теперь урок номер один: каждый удар должен наноситься единым усилием мышц всего тела. Поэтому будем проверять тебя на прочность, а заодно подтянем немного до среднего уровня. 
Сказал — и побежал трусцой со своими канистрами вдоль по улице, не оставляя Дженсену другого выбора, кроме как бежать за ним вслед. 
Эти обязательные утренние пробежки до заполненной туманом набережной Темзы и обратно через пару зеленых скверов стали настоящим вызовом собственному телу. Первые дни Дженсен еле держался на ногах. Колени так дрожали, словно вывернулись в обратную сторону, лишившись всех связок. Руки затекали и немели от тяжести. Сорванное дыхание казалось раскаленным. Волосы были мокрыми от пота, капли скатывались за шиворот, стекали по спине, пропитывали футболку и резинку спортивных штанов. Мышцы болели от рывков, которыми Дженсен толкал себя обратно на четвертый этаж. Лифта в доме не было, поэтому последние пролеты он преодолевал, видя все через черные мушки, плывущие перед глазами. Максимум, на что он был способен при таком раскладе валиться на диван от усталости и с трудом приходить в себя. 
На что Дженсен совсем не рассчитывал, так это на то, что Джаред окажется хорошим тренером. Он разделял все физические нагрузки с Дженсеном наравне. Он был нацелен на результат. И он всегда двигался впереди. А если бежишь с тем, кто быстрее, то выкладываешься больше, предел собственных возможностей отодвигается дальше и маячащая впереди спина — лучше любой цели. 
Действие рождало противодействие, Дженсен не сдавался, и, возможно, у него открылось второе дыхание, возможно, проявился ресурс силы воли, но в ту секунду, когда он осознал, что смог не просто впервые догнать Джареда, но и потрусить рядом с ним, то, честно говоря, сладкое чувство победы запело в каждой клетке тела. 
Спарринг и тренировки у боксерского мешка были потом, после двух недель пробежек. Когда стало гораздо легче, когда исчез огненный привкус во рту, когда Дженсен перешел на размеренный бег, вошел в ритм, успокоил дыхание. 
Тогда началось это. 
«Удар — дерьмовей некуда. Еще раз. Еще... Представляй, что цель находится не на поверхности груши, а в ее глубине. Руку напрягай только в момент удара, не раньше. Сразу после него рука должна отдернуться назад и вернуться в защиту». 
«Запомни главное: бить надо быстро, жестоко и точно. Бей сбоку по ушам, в кадык, по носу, в поддых, в печень, в пах. Забудь о правилах, никого не жалей — тебя никто не пожалеет. Если удар вредит противнику и не вредит тебе, он правильный. Все остальное — лирика». 
«Сразу отучись замирать как перед ударом, так и после него. Любая неподвижность опасна. Столбом не стой, двигайся: вправо-влево, вправо-влево, вперед-назад. Да куда тебя...» 
«Никогда не бей, когда теряешь равновесие. Пригнись, выровняйся, потом бей». 
«Дыхание в себе не задерживай. Вдох и удар на выдох». 
«Локтем можно атаковать так же, как и рукой, можно отбить удар, можно добить сверху по шее, по ключицам. С коленом сложнее, косые и боковые удары лишат тебя устойчивости. Если удалось захватить противника за голову и резко дернуть вниз, вот тогда бей коленом в лицо». 
«Не смотри мне туда, куда собираешься бить. Не знаю, куда хочешь смотри, хоть глазки мне строй». 
«Бей не туда, где сейчас моя рука, а туда, где она будет через секунду. Видишь, ты отбил, я ушел корпусом в сторону — вали меня ударом сбоку. На твоем пути нет моих локтей, я раскрылся или махнул кулаком наугад — гаси меня прямым ударом в открывшуюся брешь. Для любой атаки нужно угадать момент. Не угадаешь, считай, я тебя ушатал». 
«Всегда вставай, как бы сильно ни били. Ну чего ты расселся, девочка моя? Цветы подарить? О... давай, давай, разозлись на меня. Злость — хорошее чувство, оно помогает выжить. Ладно, поехали, все сначала». 
И Дженсен вставал, контролировал вдохи и выдохи, высматривал траектории, сохранял равновесие, уходил от ударов и жестко бил сам: сначала — прокручивая действие в голове, потом — на простых автоматических рефлексах, когда движение опережает мысль и они работают на разных каналах. Ноги расставлены, голова чуть наклонена, руки согнуты, кулаки собраны, тело предельно сконцентрировано, сжато как пружина. 
День ото дня с него будто слой за слоем слетала неуверенность, оставалась только бурлящая энергия в послушных, мгновенно откликающихся мускулах. Когда Дженсен сосредоточенно, с равномерным уханьем наносил удар за ударом по боксерскому мешку, то просто отдавался весь этому приятному в разогретых мышцах чувству. 
Джаред своими колкими комментариями дополнительно разгонял кровь по жилам. А потом осторожно, стараясь не давить на ссадины, бинтовал Дженсену разбитые костяшки. Ловил его при падении, подхватывая за плечи. И тот факт, что в такие моменты Джаред почти не дышал, грозил обернуться свернутыми напрочь мозгами. 
Все постепенно становилось больше, чем того требовали обычные тренировки. Слишком много времени вместе, слишком размытые границы прикосновений, слишком неутоленная жажда во взглядах, слишком неотвратимое притяжение тел. 
Они никогда не говорили о той полубезумной ночи втроем, но она стояла между ними. И если дни были наполнены звуками рева трибун, уличных драк и битого стекла, то по ночам, когда каждый из них укладывался в свою постель, вокруг словно образовывался вакуум. Тишина была плотной, бьющей по ушам, как удар. И точно так же звенело в ушах от пустоты и недосказанных слов. 
Раньше Дженсен точно знал: как только добьется главного — научится давать отпор любому, кто идет против него — он расстанется с Джаредом. Но теперь… Теперь же все стало таким неопределенным... 

Погода за последние два дня переменилась. Лето наконец-то вспомнило про Лондон, город накрыло жарой. Из-за пекла даже облака на небе не желали двигаться, ни одно не закрывало солнце. Ни ветерка. От крыши волнами шло тепло и запах разогретого битума. Заниматься спаррингом в таких условиях было все равно, что вариться в котле со смолой. 
Примерно через полчаса тренировки Дженсен с несложной подсечки упал на колени, едва успев сгруппироваться, и подняться сил уже не хватило. Слегка потеряв ориентацию, он разгоряченно дышал в попытках отползти от Джареда, а тот, разомлевший и потный, тянул его на себя, скользил ладонями по взмокшим бокам, подхватывал под живот. Его движения из жестких быстро стали мягкими и игривыми, так что все это уже окончательно перестало походить на борьбу. 
Возбужденный и обессиленный, Дженсен вывернул шею, указывая рукой на пластиковую бутылку, которая виднелась в тени за трубой. 
— Дай воды. 
— Чего? 
С явной неохотой Джаред отлип от его спины, откатился вбок, насмешливо, по слогам проговаривая слово «воды», утрируя американский акцент Дженсена на горловом слоге «во». 
— Пить, что ли, просишь? Ты на нормальном человеческом английском говори, а то я подумал, тебя сейчас стошнит. 
— Решил заодно преподавать мне английский? — Дженсен провел языком по пересохшим соленым губам, сел и обхватил руками колени, безуспешно пытаясь справиться со своим стояком. Перед этим он видел взгляд, брошенный на него Джаредом искоса, а теперь слышал его хрипловатый голос: 
— Нет, я на другое подписывался. 
Разогретый солнцем и только что окончившейся возней, Джаред повел мокрыми от пота плечами, сделал вид, что тянется к бутылке, но уже спустя мгновение его тело быстро рассекло воздух, и через несколько секунд они снова лежали на крыше. Джаред навалился сверху, фиксируя Дженсена в захват. 
От жара их тел было нечем дышать. Голую спину жег битум, который нагрелся так, что казался почти раскаленным. Дженсен выгнулся, находя под лопатками точку опоры, чтобы сбросить Джареда с себя, но вместо этого почувствовал животом его каменный член, который свободно выпрямился в спортивных штанах, и жар прошиб насквозь. 
— Здорово, — выдохнул Джаред с дразнящей усмешкой, но его локоть вдавился в горло сильнее. — Еще раз так сделай. Мы трахаемся или боремся? 
Дженсен и сам не знал этого, поэтому теперь отказывался шевелиться. В душном тумане лежал и смотрел в нависшее над ним распаренное лицо, на неровную борозду шрама, на закушенную добела губу. Кровь колотилась в ушах, как шум нарастающего ветра, через который стало пробиваться размеренно: 
— Представь, что плывешь на спине. Выкинь руку назад за себя и переворачивайся набок, на сторону этой руки. Сбросить можно только так, по-другому дергаться бесполезно. Резко, на раз-два. Давай. 
Раз. Два. Поворот. Дженсен проиграл последовательность действий в плохо соображающей голове. Поэтому первая попытка кончилась неудачей, после которой он все-таки сумел напрячься всем телом, забросил руку назад, крутанулся с силой, высвобождаясь из захвата, и Джаред упал рядом на спину. 
— Считай, выплыл, — в его голосе слышалось удовлетворение пополам с сожалением. 
«Зачем?» — подумал Дженсен. Мысль была безликая, безразличная, как тень. 
Часто и тяжело дыша, он сел, уставившись в раскосые глаза, в узкую зеленую кайму вокруг огромных зрачков. 
— Ты пей, — сказал Джаред, глядя в небо. — Ты вроде пить хотел. 
Дженсен хотел пить и не хотел выплывать. Он потянулся к Джареду, чтобы сказать ему об этом, и тот сначала медленно моргнул, словно готовый слушать, но потом вдруг рывком поднялся на ноги, буркнул: 
— Жуть как ссать хочу. 
И ушел. Сбежал. 

Той ночью Дженсен не мог заснуть. Слушал в темноте, как Джаред скидывает на пол одеяло, укладываясь спать. Зачем-то считал количество букв в их именах: Дженсен — семь букв, Джаред — шесть. Сон не шел, и легче не становилось. Возбуждение только скручивало сильнее. Дженсен маялся в ожидании, когда оно спадет, но так и не дождался. Заниматься придуманным сексом со своей настоящей рукой надоело до черта. Это было мучительнее всего — вспоминать лицо Джареда в момент оргазма, представлять, как движется его обхватывающий член кулак, как он прикусывает нижнюю губу, как выгибает спину, как жмурится, как стонет... 
Жарко, жарко, жарко. Дженсену казалось, что он сходит с ума. 
Чтобы сбросить напряжение, ноги сами понесли его на крышу, где уже через десяток секунд он, со свистом выдыхая, молотил по матово поблескивающему боксерскому мешку, сам блестящий от пота в свете покачивающегося над головой фонаря. 
То, что Джаред стоит в дверях и смотрит в его сторону, заметил не сразу. В какой-то момент сухо щелкнула спичка. Зажженный огонь на короткое время выхватил лицо Джареда из темноты. Затем темнота вновь сгустилась, оставляя лишь возможность следить за то разгорающейся, то затухающей искрой сигареты. Но даже от нее, казалось, жаром покалывало кожу, каждый нерв был оголен. 
Джаред курил и наблюдал за действиями Дженсена, никак не комментируя. Его молчание было таким же отчаянным, как и то, что делал Дженсен. 
Удар, еще удар. Вдох — выдох. Пауза на затяжку сигаретой. 
Надо было, наверное, обернуться, посмотреть на него в эту паузу, но Дженсен не был уверен, что готов отвечать в данный момент на какие-либо вопросы. Даже молчаливые. 
Казалось, эта игра в молчанку никогда не закончится. Но все закончилось тем, что Джаред затянулся в последний раз, развернулся, бросая окурок себе под ноги, а потом его темный силуэт исчез в проеме двери, ведущей на крышу. 
Губы Дженсена растянулись вниз в болезненной усмешке. От серии резких ударов по мешку пот с бровей стек на ресницы, глаза защипало. 
Гребаное пекло. 

Принятый душ, от холода которого против воли перехватывало дух и ныли зубы, отрезвил ненадолго. Дженсен накинул полотенце на мокрое тело, всерьез размышляя над тем, чтобы «случайно» уронить его с бедер перед Джаредом. Как в каком-нибудь низкопробном кино. Большей глупости он, наверное, в жизни не думал сделать. И только когда увидел, что Джареда в комнате нет, очнулся от этой бредовой идеи. 
Радуясь тому, что не успел сделать что-то неловкое, за что потом было бы стыдно, Дженсен аккуратно повесил полотенце на спинку кресла. 
Было не светло и не темно. Где-то в другой вселенной мерцал желтый отблеск ламп из приоткрытой двери. Сквозь звук собственного сердцебиения Дженсен слышал, как на кухне хлопают дверцы шкафов, как открывается ящик со столовыми приборами, как льется вода из-под крана, как Джаред тихо фыркает, умываясь. 
Ночь, влажная и душная, почти такая же горячая, как отгоревший день, снова липла к телу, спутывала мысли. Дженсен лег в постель, медленно выдохнул и закрыл глаза. 
Звуки на кухне стихли, сменившись тишиной. 
Потом Джаред просто пришел. Сел на край постели и сидел неподвижно на расстоянии вытянутой руки от Дженсена. На таком расстоянии, с которого привык бить. 
Его выжидающий взгляд жег Дженсену затылок, пускал нервные иголки по коже. 
От него несло диким напряжением и неловкостью. Он пах свежей холодной водой, но сильнее — самим собой: молодым здоровым мужским телом. 
Воздух в комнате загустел, потяжелел. Казалось, стало еще на несколько градусов жарче. 
Дженсен не шевелился. 
Джаред тоже ничего не делал. Когда он заговорил, его голос был другим, глуше, ниже тоном: 
— Спишь? 
Взгляд Дженсена плыл в полутьме. 
— Нет. Не получается заснуть. 
— Это из-за жары. 
— Наверное. 
— Я знаю. 
«Я знаю, что ты знаешь, что я знаю...». Мозг плавился, отказывался работать. Дженсен понял, что сейчас не выдержит и скажет правду, скажет настоящую причину, по которой не может спать, а там будь что будет… 
— Джаред, — тихо позвал он. 
В ту же секунду Джаред скользнул к нему в постель. Резко треснула перекрученная простыня, засаднило левое запястье. Все произошло так быстро, что Дженсен уловил это краем сознания, готовый к чему-то подобному и все равно оглушенный натиском, с неловко подвернутой под подушку рукой, когда Джаред навалился на него — прижался длинным жилистым телом, его твердый член уперся Дженсену в крестец. Прерывистое, быстрое дыхание опалило кожу: 
— Дженсен, слушай, я не обижу... я просто... Не могу я больше. 
Вся его похоть, и желание, и ожидание — все заключалось в этом хриплом, дрожащем шепоте. Дженсен зажмурился, чувствуя, как жар охватывает все его существо. Словно сквозь сон он ощутил на своей щеке неопределенные прикосновения губ, носа, холодные, как крупные капли дождя. 
Кожа горела. В какое-то мгновение Дженсену показалось, что она шипит, когда рот Джареда прижался к его спине. Влажный, голодный, он шептал: 
— Можно, можно? 
Дженсен как опомнился: 
— Да. Да... 
Джаред с силой придавил его к постели. Напрягаясь в ногах, начал тереться плашмя вложенным членом между его ягодиц, слишком поспешно и слишком жадно, вздрагивая от того, что делал. Для того, чтобы проникнуть внутрь, ему не хватило то ли терпения, то ли решимости. То ли это был единственный приемлемый для него способ. Дженсену было уже все равно. Хотелось бездумной, быстрой разрядки. Одуревший от возбуждения, он сам не заметил, как закинул руку назад и, крепко ухватив Джареда за шею, стал притягивать его к себе, навязывая собственный ритм. Только когда поймал себя на этом, то отдернул руку. Но Джаред нашел ее и вернул обратно. Сбивчиво задышал в затылок, вцепившись пальцами Дженсену в бедра в попытке их приподнять. Все это было напористо и грубовато, и больше похоже на борьбу, но никто из них не намеревался драться. Ответом на немую просьбу Дженсен подсунул подушку себе под живот, выпятил зад, крепче прижимаясь им к члену Джареда, и почти сразу услышал, как оборвалось сзади тяжелое дыхание, перестала сбиваться под ногами простыня. Джаред вжался в него, весь дрожа, распирающий изнутри жар рванулся наружу и — все. Все кончилось за пару минут. 
— Ты успел? 
Для попытки иронии прозвучало слишком нервно. 
Дженсен плечом слегка подтолкнул Джареда назад, вынуждая подвинуться, перевернулся на спину, наслаждаясь тем, что может свободно дышать, и вместо ответа кинул в него влажной подушкой. 
Прошло несколько секунд, прежде чем Джаред шумно втянул воздух носом, словно собирался что-то сказать, но в итоге просто вытерся сухой стороной наволочки и сбросил подушку на пол. Дженсен увидел, как у него дрогнул кадык, когда Джаред медленно повернул к нему голову. 
— Я, наверное, слишком плохой, поэтому мне достался ты. 
— Ты себя недооцениваешь, — беззлобно поддел его Дженсен, перекатился на бок и подпер рукой голову.
Джаред тоже приподнялся на локте. Смотрел на Дженсена долгую минуту. Чувствовалось, как он старается подобрать правильные слова, но выходит это у него не слишком ловко. 
— Все хорошо, так? 
— Нет, — едва заметно улыбаясь, ответил Дженсен. — Ты ведь вроде как жалеешь теперь. Но спасибо, что спросил. 
Тонко и остро очерченные губы Джареда затаили усмешку. Его взгляд, живой и горячий, блуждал по лицу Дженсена. 
— Что ж ты сложный такой, а, Ангел? — Джаред тронул его за щеку, за подбородок, сосредоточенно перебрал пальцами прядь длинной челки. После недолгого раздумья выдохнул как обещанием: — Ладно...
Неожиданно он перебрался Дженсену в ноги, и еще более неожиданно затянул его к себе на бедра, усаживая сверху — естественно, как будто они делали это раньше постоянно. 
— Давай все сначала? Классно выглядишь. 
Дженсен перевел дыхание и тихо рассмеялся. Было чувство, что он на несколько секунд выпал из реальности, а сейчас вернулся. Скорее рефлекторно, чем осознанно, он медленно опустил ладони Джареду на плечи. 
— Знаешь, я тебе завидую. Нет, правда. 
— Чему? Тому, что ты у меня из головы даже покурить не выходишь? — Джаред кривовато усмехнулся и провел ладонями по его груди — изучающим движением, намеренно задевая соски. — Заводит? 
— Вообще-то очень, да. 
— Всегда? 
— Думаешь, я похож на девушку? 
— Выясняю вот. Думал, что если влюблюсь, то по крайней мере это будет девчонка. 
Что-то непривычно щемящее и неожиданно мягкое скатилось вниз по гортани, как капля масла. Дженсен не нашелся, что ответить. Да и что было отвечать? Что он тоже не собирался влюбляться в Джареда? А тот втерся, проник в его мысли и еще глубже... 
В окне мигала вывеска соседнего круглосуточного магазина. Дженсен молчал и смотрел, как отсветы уличного неона окрашивают висок и правую скулу Джареда теплым малиновым, мерцают на его волосах, вспыхивают на влажном плече. Кровь снова приливала к паху, горячо тянуло во всем теле. 
— Расскажи мне про Бри, — попросил Дженсен, и Джаред удивился неподдельно. 
— Сейчас? Ты что, серьезно? — Получив в ответ кивок, он мгновенно стал хмурым, запрокинул лицо к потолку, выцедил: — Да, момент ты умеешь портить не хуже бабы... — И окончательно перешел в оборону: — Расскажи мне сам, как она тебе, а? Клевая, да? Не как футболист: лежит стонет, а ты думаешь — симулирует или нет? 
Дженсен смотрел на него со смесью укора и примирения. 
— Она ведь тебе не первая встречная? — предположил, склонившись так низко, что дыхание Джареда щекотало кожу. 
— Нет. 
— Тогда кто? — Дженсен настойчиво сжал ладони на его плечах, чтобы дать понять, что неинформативное «знакомая» его не устроит, и Джаред, сдаваясь, издал громкий вздох. 
— Мы учились вместе в колледже, ходили в секцию. Бри в боксе прошаренная не хуже меня. Она встречалась с моим другом. Нам тогда казалось, что друзья должны всем делиться, поэтому мы делили ее на двоих. Бри не возражала. Это было отличное время. Когда появился ты, захотелось вспомнить старое, ну и позвал ее. По ходу понял, что зря. Мне не понравилось делить тебя. Я думал, ты почувствовал. 
— Я почувствовал, просто... 
— А зачем на утро про гея погнал? Я и так сам себя пугнулся, а ты еще добавил. 
— Ты поэтому психанул? Карточку спер? 
— Фиговая идея, да? Все равно же знал, что у нас с тобой начнется. Не хотел, чтобы начиналось. 
Ладони Дженсена взмокли от затянувшегося пожатия. Он подавил секундное желание убрать их с плеч Джареда, по-прежнему глядя ему в глаза. 
— Знал? Откуда? 
— Такие вещи всегда знаешь, разве нет? 
— А теперь? 
— Теперь... — мысль, которую Джаред пока не готов был озвучить, так и осталась при нем. Вместо нее прозвучала другая: — Теперь у тебя, вон, снова стоит, — Джаред медленно начал улыбаться. Дженсен почувствовал, что делает то же самое, улыбаясь в ответ, его пальцы расслабились. 
— У тебя тоже. — Он приподнялся, член тяжело качнулся вперед, как указателем коснувшись Джареда. Тот уставился вниз. Покусал губу, будто пережевывал эту полную для него неожиданность, и вдруг, хитро прищурившись, дернул своим стояком. 
— Сразимся? 
От этого внезапного предложения внутри, где-то под ребрами, защекотало от смеха. Дженсен недоверчиво фыркнул: 
— Что? 
— Ну, подеремся, — пояснил Джаред. На его лице засветилось что-то очень похожее на детскую радость. Снова улыбнулся и почесал затылок. — Как на мечах. Только, чур, без рук! 
Он был такой заразительный, такой нелепый с этой затеей, что Дженсен немедленно ей поддался. Так что спустя мгновение они стукались уверенно стоящими членами — в первый момент Дженсену даже показалось, что при касании раздастся глухой деревянный звук, но ничего такого, конечно, не произошло — прыскали и давились хохотом, не переставая подначивать друг друга: 
— Вот тебе! Хочешь так? А так? 
— Ха! Да ты стал крут! 
— Я знаю! Сдавайся! 
— Ну уж нет! Я без боя не сдамся! Твой выпад. 
Дженсен азартно заерзал по бедрам Джареда, чтобы лучше примериться к очередному «удару», но Джаред против всех правил неожиданно сжал свой «меч» в кулаке, а потом пристукнул им сверху по головке «противника». 
— Без рук, сам сказал! Так не честно! — притворно возмутился Дженсен, сглотнув прошедшую по телу волну удовольствия. 
В груди Джареда шумно заклокотало от смеха. 
— Все честно! А знаешь почему? 
— Почему? 
— Потому что по-другому я уже не могу, — со всхлипом заржал Джаред. В доказательство большим пальцем он отогнул свой стояк от живота, а когда отпустил, тот с тугим шлепком вернулся обратно. — Это уже не меч. Это Болт. Джаред Болт. 
Фразочка в стиле Бонда стала последней каплей — Дженсен зашелся в новом приступе хохота. 
Прошло несколько секунд, прежде чем он сообразил, что смеется Джареду чуть ли не в рот, трясясь всем телом, а Джаред жадно, до синяков, сжимает его бедра. Только теперь — со слабо горчащим привкусом лосьона во рту — стало отчетливо ясно, что у Джареда свежевыбритый подбородок и щеки, а Дженсен по-прежнему не похож на того, кто должен сидеть у него на коленях или перед сексом с кем стоит бриться. 
Растеряв все веселье, Дженсен замер, стараясь поймать его взгляд. В полумраке глаза Джареда казались темными и глубокими, в них догорали искры отзвучавшего смеха. Голос был хриплым и севшим: 
— У меня гондонов нет, я всю квартиру облазил. У тебя есть? 
Дженсен механически облизнул губы, моргнул. 
— Нет... Не помню. Может, в сумке. 
— Может, нафиг? 
— Но... так обычно не... — Дженсен оборвал сам себя, потому что понял, что Джареду нужно услышать совсем другое, а тот, не убирая рук с его бедер, заговорил нервно, чуть задыхаясь: 
— Хрен с ним, чувак, а? Хрен с ним со всем, правда? Я ни о чем не хочу думать и загоняться не собираюсь, — отсвет его улыбки гас, пока не пропал совсем. — Хочу тебя трахнуть, — прошептал он, и от этого шепота у Дженсена пересохло в горле. 
— И что тебе мешает? — чуть слышно спросил Дженсен. — Потому что точно не я. 
Его ладонь легла на горячую шею Джареда. Расстояние между ними сокращалось медленно, как во сне. И лоб у Джареда тоже оказался горячий. Дженсен задержал дыхание, когда Джаред лизнул его в приоткрытые губы, торопливо, будто воруя. 
Было почти осязаемо тихо. Лицо Джареда казалось совсем другим. Полумрак унес с собой все лишнее, остался лишь блеск в диковатых глазах и заострившиеся линии скул. Пальцы Дженсена соскользнули с его шеи вниз, прошлись по влажной спине, по крепким мышцам, и скорее всего он неправильно сильно вжимал пальцы во все, что попадалось на пути — в каждый шрам, в каждую отметину, но как такое было контролировать? Хотелось трогать, трогать, трогать, пробовать на ощупь, на вкус… 
Шрам на щеке оказался как будто обветренным, когда Дженсен провел по нему языком — от угла неуверенно сжавшихся губ, наискосок, к самому виску. Парфюмерная горечь во рту растворилась в соли. А неровный рубец, мокрый от слюны, теперь поблескивал, похожий в неверном неоновом свете на киношный грим. Дженсен прижал к нему ладонь и провел вниз, как стирают след с кожи. 
Глаза Джареда были закрыты, он глубоко дышал. Потом вдруг тихо ткнулся лбом Дженсену в руку, словно напрашиваясь на ласку, и Дженсен подушечками двух больших пальцев провел по его голове ото лба до макушки, с невольной нежностью погладил по темени, в том месте, где когда-то был родничок. 
— Теперь не хочу, чтобы заканчивалось, — шепнул ему Джаред и судорожно сглотнул. 
Еще секунду он словно пытался удержать равновесие, но потом навалился на Дженсена, опрокинул на спину, лег на него, втираясь в давно напряженный член. Они застонали почти одновременно, Дженсен шире раскинул колени и Джаред перестал себя сдерживать. 
Он был не в том состоянии, чтобы делать паузы, конвульсивно сплюнул в ладонь, опустил руку между раздвинутых ног, уже влажным членом надавил на вход. Дженсен сделал попытку расслабиться и тут же зажмурился, морщась от слишком нетерпеливого первого толчка. Ему пришлось придержать Джареда за бедра, не давая делать себе больно. Уже потом, когда стало нормально, обхватил его ногами, разрешая полную свободу движений. Но Джаред больше не торопился. Смотрел на Дженсена неотрывно, словно ничего не хотел упустить, раскачивался над ним, раскачивался в нем, мерными вдохами и выдохами отмеряя ритм. И только когда поставил его на колени, стал входить сзади резко и глубоко, так что Дженсена било дрожью. 
— Скажи, что у меня здорово получается, — требовал Джаред, утыкаясь лбом между его лопаток и щекотно задевая торчащими волосами шею; влажными, гладкими зубами царапал кожу спины, вдыхая взахлеб: — Скажи мне... 
Дженсен не мог ответить ему, потому что горло перехватывало от каждого движения члена внутри, он даже не мог стонать, чтобы не задохнуться в обжигающем возбуждении. Его хриплый выдох «х-хаа...» через рот, выбитый новым глубоким толчком, был равнозначен ответу и сразу превратил член Джареда из просто твердого в каменный. Пальцы Джареда впились Дженсену в плечи, он пытался сдержаться, но все, на что его хватило — задавить в горле стон, когда Дженсен сжал его изнутри. Джаред замер, кончая. Толчки прекратились. Заведенный до предела, Дженсен быстро, мелко дрочил, чувствуя, как подступающие спазмы сотрясают тело. Наслаждением выгнуло спину. В тот же момент Джаред коротким и сильным толчком снова вогнал в него член, перехватил ртом загривок, не кусая, но сжимая достаточно, чтобы почувствовать давление зубов, выдохнул, тихо смеясь, затапливая влажным дыханием: «Похоже, ты сделал меня», и Дженсена накрыло. 
Понадобилась, кажется, целая вечность, чтобы сердце опять застучало гулко и медленно. 
Они просто лежали плечом к плечу и слушали, как на подоконнике потрескивала лампа, в которую изредка залетала мошкара. 
Фонари на улице выключили. За окном стоял плотный туман. Казалось, нет ни города, ни людей, одна только серая пелена с бледным розоватым пятном в том месте, где мигала вывеска магазина. 
Дженсен всматривался в это пятно и боролся со сном. Перед тем, как усталость склеила веки, он успел сказать вслух то, что тревожило его больше всего: 
— В темноте люди часто говорят и делают то, чего не позволили бы себе при свете дня. 
— Уже рассвет, — зевая, констатировал Джаред. 
Они так и уснули: Дженсен с этой мыслью, а Джаред — устроив теплую тяжелую ладонь на его животе. 
Вывеска магазина погасла, и первые лучи солнца, прорезав туман, несмело коснулись окна. 

— Нужно тебя постричь и татуировку набить, — сказал Джаред утром, щуря сонные глаза. Одна его рука потянула Дженсена за волосы на затылке, а другая погладила сосок. — И трахнуть тебя мной. 
Они сделали и первое, и второе, и третье. Правда, в другой последовательности. 
Стриг его Джаред сам, своей машинкой. Та тихо вибрировала и гудела, волосы падали на кухонный пол. Дженсен, оседлав стул, смотрел на себя в зеркало, которое Джаред притащил из ванной и поставил на стол. Растопыренными пальцами водил по его волосам от затылка ко лбу, повторял за движением пальцев стригущей насадкой. До мурашек приятно. Дженсен досыпал с открытыми глазами. 
Проснулся, когда увидел на своей голове ирокез. 
— Хочешь, так оставим? — Джаред наклонился к нему, как профессиональный парикмахер, советуясь. 
— Совсем ненормальный? — едва ворочая языком, проговорил Дженсен, ощущая неровное горячее дыхание около щеки и свои попытки вдохнуть. 
Отражение Джареда кивнуло. Серьезно так, заставляя поверить. 
— Еще с ночи. 
Дженсен сглотнул. 
— Стриги дальше. 
Машинка опять загудела и завибрировала, возвращая бег мурашек по телу. 
— Ну вот, — сказал Джаред, когда дело было закончено. — Ангел сдристнул. Привет, эльф из сказки. Теперь точно — привет. 
Он медленно покраснел, а у Дженсена загорелось лицо. Химическую реакцию повторило зеркало. Вдобавок, за годы изученные знакомые черты с короткой стрижкой выглядели так, словно их поместили под увеличительное стекло: глаза стали еще больше, губы тоже, веснушки на носу — заметнее. Даже открывшиеся кончики ушей сильнее вытянулись и заострились. Глядя на них вместе с Джаредом, Дженсен выжал из себя: 
— Веришь в сказки? 
Тот тихо покачал головой и так же тихо сказал: 
— Да не верю я ни во что. Но ведь ты откуда-то взялся. 
Его брови неуверенно приподнялись, лоб сморщился. 
Преодолевая желание отвернуться или зажмуриться, Дженсен провел ладонью по волосам спереди назад. 
— Здесь сколько миллиметров? 
— Пять. Длина как у меня. Вроде неплохо вышло, а? Нравится? 
— Нравится, — негромко ответил Дженсен, глядя отражению Джареда в глаза. Потом опять провел обеими руками по голове. — Только непривычно. 
Джаред неотрывно смотрел на него в ответ. 
— Мне тоже пока все непривычно. И гондонов как не было, так и нет. 
— Магазин внизу. 
— Ага. 
Дженсен почувствовал, как его разворачивают за плечи и тянут вверх. Губы, сладкие до головокружения, до слабости в коленях, припали к его губам. 
Громыхнул перевернутый стул. 
Вечером Дженсен уже подумал: татуировка до завтра. Но нет. 
В тату-салоне мастер свел рисунок с правой стороны груди Джареда и перенес на грудь Дженсену. Потом Дженсен полулежал в кресле-трансформере, а Джаред сидел за его головой, смотрел, как вбивается краска под кожу, становясь клеймом в виде трех замковых башен, и тепло выдыхал в обритую макушку. 

Время продолжило бег. Отмерялось ритмом кричалок на стадионах и пинтами пива в пабах, звенело ударами в подворотнях, бутылочным стеклом хрустело под ногами. Дни исчезали, как отпечатки рифленых подошв на мокром асфальте. 
Вместе с ЭЗУ Дженсен провел еще несколько уличных боев, стал ее частью, принял ее правила и занял свое место. Его стали узнавать. Люди из старой гвардии фанатов слышали его акцент и говорили: «А, ты тот самый янки». Теперь Дженсен хорошо знал, что представляют собой эти люди, чем они заняты, как проводят время и чего хотят от жизни. По правде говоря, он и сам выглядел, как один из них — а внешний вид в таких случаях многое определяет. 
Однако правда была и в том, что каждый раз, когда Дженсен задумывался о смысле происходящего слишком глубоко, то неизменно упирался в главный вопрос: что у него теперь было? Вкус адреналина, кажется, даже во рту. Смутное чувство расширяющейся пустоты ничего не значащих побед. Призрачный авторитет уличной группировки, ради которого на кон ставилась жизнь. Да и жизнь его стала совсем другой: драка, паб, Джаред; паб, драка, Джаред; Джаред, Джаред... 
Только Джаред и был причиной, по которой Дженсен продолжал жить от стычки до стычки, от матча до матча, от столкновения до столкновения. Продолжал смывать кровь с лица и снова ходить по грани риска. 
Но Дженсен хотел жить иначе, по-другому. Все, чего он теперь хотел на самом деле — это уйти из ЭЗУ и вырвать оттуда Джареда. Стоило только подумать о том, что Джаред второй, кого ему придется когда-нибудь потерять, в груди сжималось и болело, словно кто-то тащил душу, вынимал и вертел, мешая дышать. Дженсен разговаривал с ним об этом, но Джаред не велся. Выслушал первый раз, чтобы понять причину, понять цель, которой Дженсен пытается добиться. А когда уяснил себе ответ, на его лице отразилось одно желание — не слушать ничего вообще. 
Дженсен не оставлял попыток. Когда заканчивались слова, молча трогал упрямые плечи горячей ладонью, заглядывал Джареду в глаза, чтобы попытаться увидеть в них понимание. Но каждый раз терялся между границей света радужки и темнотой зрачка. Джаред не злился. Странно, но не злился. Как будто вся его злость поглощалась улыбкой, шрам углублял и без того запавшую ямочку на его щеке, когда он начинал прижиматься так близко, как мог, тепло дышал Дженсену в губы, ласковой, нежной щекоткой скользил языком по его языку, отодвигая все в этом мире в сторону, далеко, за пределы необходимости. 
Джаред умел целоваться безмятежно. Так, что казалось — больше нет ничего, только он, Дженсен и их поцелуй. Потом шептал, обжигая своим быстрым, воркующим языком: «Заканчивай загоны, я буду жить долго-долго и любить тебя крепко-крепко, хочешь?». Смотрел на Дженсена, щурясь, словно точно знал, что так и будет. Блеск его глаз казался нестерпимо ярким. С такими глазами врать невозможно. Дженсен сам не замечал, как начинал порывисто выдыхать: «Хочу, Джаред, хочу», водил слабыми пальцами по его щеке, считая родинки, все до последней. Становилось тепло и спокойно, страхи на время отступали. Дженсен знал, что только на время. Что потом они вернутся. Но сейчас Джаред прикасался к нему именно там, именно так, где надо, как надо. Дженсен смотрел, как в глазах напротив дочерна растворяются зрачки, и переставал понимать, был в них свет или не было никогда. 
Ненадолго все входило в старую колею. Чтобы снова слететь в одну из бессонных ночей. 
Однажды приснилось совсем нехорошее и Дженсен наутро передавил словами. Лицо Джареда отразило упрямую непреклонность, он несколько раз ударил себя кулаком по бедру с такой силой, что синяк точно набил, а потом сказал, изображая почти натуральное безразличие: 
— Оставь свои заебы «как не дать этому парню сдохнуть». Я не собираюсь. Во всяком случае, не завтра. 
Вот и все, что он сказал. С тех пор Дженсен просто перемалывал бессмысленные слова в своей голове и старательно игнорировал трепыхания сердечной мышцы. Потому что уговаривать себя на невнятное завтра было лучше, чем думать, что его может вообще не быть. 
__________________________________________ 
*Галлон — мера объема примерно равная 4 литрам 

***


Звонил телефон. 
Дженсен оторвал взгляд от очередного исписанного листа, щелкнул кнопкой шариковой ручки и отложил ее на диван рядом с собой. Некоторое время назад он начал записывать все, что происходило с ним, все, что он видел и чувствовал, в общую тетрадь на пружинах, обновлял заметки, иногда редактировал, вставляя строки между кусками готового текста. Делал это, в основном, чтобы убить свободное время, пока Джаред был на работе, и еще для того, чтобы немного упорядочить мысли. 
Закрытая тетрадь отправилась в сумку, а Дженсен пошел на кухню, по дороге слушая, как забытый на столе мобильный все ближе напевает голосом Тома Йорка: 
«И мы испортили ее праздник. 
Вот что происходит, 
Вот что происходит, 
Вот что происходит, когда ты создаешь нам проблемы»* 
Этот звонок установил Джаред на входящий вызов Маккензи. Посчитал, что это весело. Залез Дженсену в телефон и установил. Без спроса, с чокнутой улыбкой и темным горячим взглядом: попробуй что-нибудь измени. 
Дженсен оставил звонок. Пока не трогал. Он теперь ловил кайф от Джареда, как маньяк, которому в руки попала инструкция по созданию взрывчатки. Хочешь — собери и взорви. А не хочешь — просто знай, что можешь. 
— Да, Мак, слушаю. 
— Прилетел папа, — сказала Маккензи. — Если честно, это я его попросила, чтобы он прилетел. Он хочет с тобой встретиться, поэтому через час ждет тебя в Старбаксе возле моего дома. 
Это все, что сказала Маккензи перед тем как повесила трубку. Свою трубку после этого Дженсен запустил на диван и выругался сквозь зубы. В детстве за такие вещи он посчитал бы сестру предательницей. 
Но детство давно прошло. 
А отец не особенно изменился с того момента, когда они виделись последний раз. 
Дженсен специально приехал в кафе раньше времени и теперь, глядя на то, как тот заходит в двери, оббегал его фигуру глазами: немного поправился, щеки не такие худые, как раньше; волосы с проседью длиннее, чем были, но по-прежнему лежат на голове красивой шапкой; гладко выбритое лицо; ровная осанка; классический твидовый костюм, на лацкане которого не хватает значка «Совершенный человек». 
Отец натолкнулся на его пристальный взгляд и смотрел в ответ так, словно не мог понять, кто Дженсен вообще такой. 
Дженсен вытянул усмешку краем рта. Помедлив, помахал ему рукой с безразличным лицом, потому что не знал, как еще продемонстрировать, что не рад его видеть. 
Алан Эклз подошел с подчеркнуто ровной спиной, аккуратно отодвинул стул и сел сбоку. 
— Здравствуй, сын. 
— Здравствуй, папа. 
Тот замолчал, теперь оглядывая Дженсена с таким выражением, как будто прикидывал, как можно ожидать увидеть одно, а в результате не обнаружить ничего даже близко похожего. Взгляд задержался на черной олимпийке, застегнутой под подбородок, остановился на свежих царапинах на скуле и поднялся на голову, которую покрывала пятимиллиметровая поросль волос. 
— Это что же, теперь так модно стричься? — раздался недоуменный голос. 
Дженсен слабо пожал плечами. 
— Понятия не имею. Мне просто так нравится. Ты хотел встретиться, чтобы поговорить о моей новой стрижке? Хотя ты, скорее всего, и старую плохо помнишь. 
Он наблюдал, как отец выложил руку на стол и постучал по нему собранными в кулак пальцами, а потом услышал его напористый голос: 
— Я хотел спросить, почему я узнаю от твоей сестры, что тебя исключили из университета. И почему, если обвинение было ложным, ты не сделал соответствующее заявление в полицию. Полагаю, если бы ты был не виноват, то позвонил бы мне, и мы могли решить вопрос в твою пользу. 
— Если бы я был не виноват? — переспросил Дженсен, чувствуя, как внутри все закипает от тихого гнева. — Скажи прямо, папа, ты думаешь, что я могу быть причастен к истории с наркотиками? 
— Я не знаю, когда случился поворотный момент в твоей биографии, и когда из приличного и спокойного парня ты превратился в бунтаря. 
Отец сверлил его своим разъедающим взглядом, но Дженсен, который никогда не мог смотреть ему долго в глаза, теперь смотрел, не испытывая никаких затруднений. Ко всему прочему навалился руками на стол, чтобы быть еще ближе. 
— Да что ты вообще обо мне знаешь? Без понятия, что там рассказала тебе Маккензи, но она наверняка все слишком близко приняла к сердцу, преувеличила и раздула до небывалых размеров. 
— Она сказала, что тебя подставили, но потом с тобой что-то случилось, ты запутался и натворил ошибок. Теперь шатаешься с какой-то бандой. Маккензи можно понять, она переживает за тебя. И я переживаю тоже. 
Дженсен откинулся назад, повесил локоть на спинку стула и с сомнением покачал головой, поджав губы. 
— Знаешь что? Я думаю, ты обознался. Принял за беспокойство воспаление отцовского самолюбия. А со мной ничего особенного не случилось. От вашей с мамой ненормальной опеки я думал, что я стеклянный. Но потом выяснил, что нет, и стал более решительным, вот и все. 
В ответ отец рассмеялся каким-то кашляющим, натянутым смехом, как всегда смеются вымученной или несмешной шутке. Затем его лицо омрачилось. 
— Никогда бы не подумал, что ты будешь решителен для такого откровенного хамства. Я понимаю, что ты теперь себя чувствуешь, как это сейчас говорят, крутым. Но, пожалуйста, контролируй себя. 
— Я контролирую! — Дженсен ударил натренированным кулаком по спинке стула, а когда увидел, что немногие посетители кафе стали на них оборачиваться, сбавил тон до свистящего шепота: — Вот именно, что теперь я контролирую все в своей жизни. Я, а не ты. Зачем ты приехал? Чтобы как всегда указать мне, как правильно поступить? После того, что случилось в университете, я звонил тебе несколько раз, но ты не перезвонил мне ни разу. Хочешь успокоить свое гребаное чувство вины и жить дальше где-нибудь в Гонолулу? Зачем ты приехал, ответь? Разве в нашей развалившейся семье со своими проблемами каждый не должен справляться в одиночку? 
— Маккензи сказала, что ты живешь у брата Джеффри, — отец, казалось, не слышит его. — На что ты живешь? Ты работаешь? Откуда ты берешь деньги? — он повысил голос. 
— Это неважно. 
— Нет, это важно. Судьбу далеко не всегда заботят твои интересы. Мой старый друг работает главным редактором в «Таймс». Мы сейчас же едем туда, я уже обо всем договорился. Ты напишешь статью. Если она будет стоящей, ее пустят в номер, тебя возьмут внештатным корреспондентом. Все поправимо. 
— Нет, папа, — Дженсен помотал головой, — на этот раз у тебя ничего выйдет. Не надо появляться из ниоткуда и пытаться снова мной управлять. Давай, я лучше возьму тебе двойной эспрессо без сахара, как ты любишь, а сам пойду. — Он уже приготовился встать, но замер от окрика: 
— Сядь на место! Я не позволю так с собой разговаривать! И не позволю, чтобы ты пускал свою жизнь псу под хвост! 
На них снова оборачивались люди, отец сидел красный от гнева, а Дженсен вспомнил про Джареда и тихо захохотал. От смеха его сгибало все ниже и ниже. От этого смеха было физически больно. Не остро, но так, ощутимо. Как будто бы кто-то ударил в живот. Потому что во всех смыслах было правдой: и то, что жизнь псу под хвост, и то, что это жизненный тупик. Навалилось разом все, что Дженсен мысленно гнал от себя, просыпаясь ночами. 
Он оборвал идиотское клокотание в горле, поднял голову и увидел, как отец, глядя на него остановившимися взглядом, тяжело, будто старик, растер грудь и застыл. Голову прострелила мысль о сердечных приступах, которые случаются в таком возрасте, и Дженсен, меняясь в лице, с тревогой тронул отца за рукав. 
— Пап, тебе плохо? Может, воды? Ты пьешь какие-то лекарства? 
— Нет, нет. Все в порядке, — тот высвободил руку. Его густые брови взметнулись вверх. — Что с тобой происходит, Дженсен? 
— Мне кажется, я разучился с тобой разговаривать, потому что все последнее время слышал только автоответчик, — голос Дженсена дрогнул, и он замолчал на секунду, чтобы вернуть ему твердость. — Услышь меня сейчас. Если у меня когда-нибудь возникнет желание что-то поменять в своей жизни, я сделаю это сам, без твоей помощи. 
— Это что же, принцип? Доказать, что ты на что-то способен? 
— Считай как хочешь. 
Дженсену ничего не нужно было доказывать. Когда кажется, что можешь почти все, проще ответить, на что ты не способен. Но не говорить же было отцу, что он не способен отказаться от Джареда. 
Тот откашлялся в кулак и слегка склонил голову набок, черты его лица заметно смягчились. 
— Послушай, это мой старый приятель еще со времен нью-йоркской «Трибьюн», я все равно собирался с ним увидеться. Мне не очень удобно отменять встречу. Я улетаю послезавтра. Может, хотя бы просто поужинаем, проведем время вместе? 
Дженсен не собирался соглашаться, но, услышав последнюю фразу, сказанную с каким-то глупым заискиванием, в последний момент передумал. Жалость и раздражение проскребли душу. Похоже, совершенный человек Алан Эклз действительно хотел, чтобы сын остался с ним хоть ненадолго. 
У Дженсена хрустнула шея от того, как он резко махнул головой: 
— Хорошо, поехали. 
Без дальнейших слов они вышли из кафе и сели в такси, которое доставило их до издательства. Когда они подошли к входу в здание, Дженсен остановился у стены с серебреной табличкой «Лондон Таймс» и взглянул на часы. Те показывали без четверти пять. Джаред к этому времени уже должен был вернуться домой. Поглядывая на широкую оживленную улицу, Дженсен все еще сомневался: звонить ему или нет — Джареду вряд ли понравилось бы, где он сейчас находится. В результате нашел компромисс, набрал сообщение: “Неожиданно прилетел отец. Я пока с ним. Буду позже” и уронил телефон в карман олимпийки. 
За высокой двустворчатой дверью начинался парадный мраморный холл бежево-серых тонов. Открыв дверь, отец пропустил Дженсена вперед. Какой-то человек с седой профессорской бородкой, который стоял у лифтов, кивнул им в знак приветствия и пошел навстречу. Дверь позади них закрылась. 

В квартиру Дженсен вернулся ближе к восьми. 
Пара порций коньяка за ужином и редактор газеты, оказавшийся интересной личностью и к тому же отменным рассказчиком, сделали свое дело, разрядили атмосферу между Дженсеном и отцом, поэтому настроение против всех ожиданий испорчено не было. 
Но для этого появились все шансы, едва Дженсен вступил из коридора в дверной проем комнаты. Того, что он увидел с порога, оказалось достаточно, чтобы вызвать слишком неприятное ощущение дежавю: его распотрошенная сумка, валяющаяся на диване, раскиданные всюду вещи, вывернутые наизнанку ящики шкафов. Где-то между этим Джаред мощно метал свое длинное тело и, судя по всему, из заведенного состояния выходить пока не собирался. 
Дженсен некоторое время наблюдал за ним, рассматривая, как вздрагивает в напряженной руке тетрадь с его личными записями, потом подцепил подбородком воротник олимпийки и громко сказал: 
— Тормози. 
Джаред притормозил. Он был весь как один мускул напряжен и смотрел уязвлено и зло. Очень и очень нехорошо смотрел. 
— Это правда? Правда, что твой отец журналист, как и ты? 
— Отец да, но я нет, ты ведь знаешь. Да какая разница? 
— Если я закрываю на это глаза, то для других это огромная разница. Просто день открытий! Чувствую себя дураком! 
— Включай уже умного, — прокомментировал Дженсен, его бровь вызывающе изогнулась. Он протянул руку и хватающим движением пальцев потребовал свою тетрадь назад. — Отдай ее мне и больше не смей рыться в моих вещах. Еще раз только попробуй. Только сунься... 
На этот вызов Джаред среагировал мгновенно, в три гигантских шага преодолел расстояние от дивана до Дженсена и как ищейка повел носом возле его лица, принюхиваясь. 
— Пил? 
— Выпил. 
— Я и смотрю. Чего пил-то? 
— Коньяк. 
— Ну да, с пива ссышь криво. Долбаные янки-журналюги пьют коньяк и живут на бабосы от сенсаций, которые... 
— Прекрати! — оборвал его Дженсен. С глубоким негодующим вдохом закатил глаза к потолку, надул щеки и шумно выдохнул в сторону. Выпустив пар, снова перевел взгляд на Джареда и проговорил, отчетливо выделяя каждое слово: — Что ты несешь? 
Он потянулся к тетради, но Джаред отбил его руку, отскочил назад, принялся переворачивать страницы, тыкать в них пальцем и твердить, наращивая децибелы: 
— Может, почитать тебе вслух? Почитать? Журналистом подрабатываешь? Хотел денег срубить? Напружиниться, а потом статейку, а?! Или просто кому надо расписать, что мы там делаем, когда матч заканчивается?! 
— Ерунда! — отверг Дженсен. 
— Ерунда?! А это что: «Первая игра «Вест Хэм» против «Гиллингема». Домашняя встреча. Джаред привел меня в паб на Уолш-роад — основное место встреч ЭЗУ — и представил своей банде... Си-би — правая рука Джареда. Феллини и Лом — нечто вроде боевиков... В ЭЗУ присутствуют все признаки тоталитарной организации — центральная фигура, униформа, символика и образ внешнего врага... Склонность к ожесточению может привести к непредсказуемым и необратимым последствиям». Что это, а?! — разъяренный, Джаред бросил тетрадь на пол и отшвырнул ногой. — Зачем ты ведешь эти записи? Отвечай мне, не слышу! 
— А я молчу. Сбавь тон. 
— Ты соображаешь? — Джаред натужно заскрипел сквозь зубы, тише, но отнюдь не спокойнее, начиная надвигаться на Дженсена. — Какого черта тебя занесло в издательство? Ты работаешь на «Таймс»? 
— Нет. 
— Слот случайно проезжал мимо на велике и увидел, как ты пожимал там руки. Они ввалились сюда вдвоем: Слот вместе с Си-Би. Стали приседать мне на уши, что ты появился непонятно откуда и сразу завел дружбу с лидером фирмы. Что ты журналист под прикрытием, подосланный, а я подпустил тебя к нам. Что ты заложишь нас всех, а я буду сидеть сложа руки. Си-Би орал больше всех. Я разбил ему лицо из-за тебя. Слышишь, ты. Попытайся теперь убедить меня, что не зря. Потому что потом я нашел твой дневник. 
Дженсен пятился от него к кухонной лестнице, понимая, что должен как-то оправдаться, но вины не чувствовал. К тому же, если Джаред и засомневался в нем, то по морде врезал Си-Би без особых сомнений. Эти противоречивые мысли раззадоривали в Дженсене плохого парня, он старался сдержаться, только ничего не мог с собой поделать, губы сами растягивались в довольной улыбке. 
— Чего ты улыбаешься? Чего ты цветешь, я тебе говорю?! Ослепил уже... Чертов эльф... — Джаред запнулся на полуслове. Его брови по-прежнему оставались сдвинуты, но надломленный голос с проскользнувшей в нем легкой насмешкой выдал перемену в его настроении. — В сказке живешь? Прекрати молчать, говори со мной. 
Дженсен смотрел, как раздуваются от быстрого дыхания его ноздри, как неровно вздымается его грудь, как гнев в его глазах сменяется неприкрытым желанием. Вызывая ответное чувство, от которого хотелось вернуться, обнять и забыть обо всех выяснениях. Но Дженсен принципиально его игнорировал. Это стоило сделать. Хотя бы потому, что все продавливать силой входило у Джареда в дурную привычку. 
— Не собираюсь. Успокоишься, тогда поговорим. 
— Нет, ты сейчас поговоришь со мной, — Джаред нервно дернул ртом в подобии усмешки, глядя на него исподлобья. — А ну вернись ко мне. Дженсен… 
Чувствуя, как от этого взгляда, горячего и тяжелого, словно это не взгляд, а рука, закипает кровь, Дженсен с провокационной расстановкой произнес: 
— О-бой-дешь-ся. 
Он уже с завидной ловкостью взлетал вверх по ступенькам, когда Джаред, подорвавшись следом за ним, недолго думая упал всем телом на лестницу, вытягиваясь в полный рост и пытаясь ухватить его за ноги. 
— Все равно поймаю! — с надрывным устрашающим хохотом крикнул он, но Дженсен уже добрался до верха, вихрем пробежал по чердаку, выбивая из досок старую пыль, и вырвался на крышу. 
Небо полыхнуло в глаза алыми и оранжевыми красками заката. 
«Поймаешь», — пронеслась сладкая, упоительная мысль. Дженсен жадно вдохнул полную грудь терпкого вечернего воздуха и сжал ноющий в джинсах член ладонью, мучимый желанием, чтобы Джаред взял его прямо здесь, на крыше, пока в крови гудит адреналин. 
От всех этих швыряний из крайности в крайность начисто сносило голову. 
Джаред вылетел следом за ним на крышу, в яркое зарево заката, пару минут спустя. Его задержка объяснялась только тем, что он возвращался в комнату за пресловутой тетрадью. Та камнем преткновения снова была зажата в его руке. 
Несколько секунд — и он уже стоял напротив Дженсена, который дожидался того, когда у него перед лицом появится эта своевольная рука. 
— Порви. 
Предсказуемо с вероятностью миллион к одному. 
Дженсен даже умудрился не уронить с лица деланной улыбки. Переворачивал страницы, вызывающе разрывал их и цедил: 
— Ты только не дергайся, Джаред. Так можно и в самом деле свихнуться. А эльфу не по пути с дураком. Вот и вся сказка. 
— Замолчи... 
— Кого нам жалко? А жалко нам дурака, — ответил Дженсен сам себе вслух. — Привык все решать силой, мог бы сразу оторвать мне голову, но заставляет рвать бумагу. На! — он смотрел в искаженное лицо, отбрасывая в стороны последние листки и обложку некогда толстой тетради. — Если тебя это так напрягает! 
Рука Джареда невнятно дернулась. Все его лицо задергалось от множества мелких, сменявших одна другую гримас. Еще секунда — и он поймал Дженсена в захват, собственнически сжав пальцы на его загривке, тут же прижался лбом к его лбу, хрипло со свистом дыша сквозь стиснутые зубы: 
— Замолчи, да замолчи же! Замолчи... 
Во рту пересохло. Но с молчанием как-то не складывалось. Дженсену надоело смотреть на это тихое бешенство, так что он намеренно провоцировал взрыв. Его голос упал до сдавленного полушепота: 
— Тебе не хватает ума, что я могу просто встретиться со своим отцом, которого давно не видел. Тебе не хватает ума, что любой вопрос со мной можно решить спокойно. А что тебе не хватает, чтобы мне доверять? Как мне убедить тебя, что я пишу для себя? Да я сам себя убедить не могу, что все, что теперь происходит в моей жизни не зря. Все — кроме тебя. 
Не расцепляя взглядов, не сговариваясь, они перехватили друг друга за шеи, Джаред попер лбом вперед, толкая Дженсена к стене; жаркое возбуждение билось между ними, его невидимые нити вибрировали, протянувшись от одного к другому. Думать о том, что их могут увидеть из того же дома через дорогу, не было ни сил, ни возможности. 
Дженсен застонал, когда Джаред вдавил его в стену, прижимаясь всем телом, ища губами губы, прилипая ко рту. Он словно не замечал того, что делает, шарил по нему руками, пытался протиснуть ладонь в тесные джинсы, а сам все повторял, повторял с выбивавшимся из груди придыханием: 
— Хорош, Дженсен, не надо, хорош... 
Его нетерпеливая рука вслепую дернула ремень, моментально расправилась и с ним, и с молнией ширинки. Джаред охнул, когда Дженсен въехал крепким членом ему в ладонь, притянул за шею, поцеловал. Джаред целовал его в ответ, жадно, голодно, почти вылизывая рот изнутри, и резко, быстро двигал рукой, подгоняя оргазм. Прежде чем выплеснуться, Дженсен прогнулся ему навстречу, запрокинул голову, подставляясь и сходя с ума от ощущения его губ, горячечно скользящих по лицу. 
Во всем теле пульсировала сумасшедшая кровь, веки Дженсена дрогнули. Он еще не мог ухватить плывущим взглядом действительность, но продолжал упрямо доводить дело до конца — было у кого поучиться. 
— Что теперь? Нагнешь? Будешь трахать? 
Не услышав ответа, потянулся к своим расстегнутым джинсам и уже начал шатко поворачиваться лицом к стене, когда с облегчением почувствовал, как его останавливают. Джаред, перехватывая, развернул его обратно. С надсадным шумом втянул в себя воздух, яростно замотал головой. Дрочил себе сам, в мучительном, медленном ритме, нарочно оттягивал разрядку, дышал прерывисто и кусал Дженсена за нижнюю губу. Только в самом конце пару раз дернул с силой и кончил, отчаянно мыча сквозь стиснутые губы. 
Пока он вытирал пальцы о штаны, а потом пытался привести в порядок их одежду, Дженсен гладил его по волосам на затылке, мягким и колким — у Джареда даже волосы были противоречивые. 
— Знаешь, самое смешное, что это Маккензи вызвала сюда отца. «Вот что происходит, вот что происходит, когда ты создаешь нам проблемы», — с тихой иронией напел он, приподнимая бровь. — Может, сменим звонок? 
Джаред поднял голову и без тени улыбки вглядывался в его лицо, смотрел на его искусанные губы, на полуприкрытые ресницами глаза — и молчал. Потом подгреб к себе одной рукой, вжимаясь носом в изгиб его шеи, хмыкнул еле слышно: 
— Боже, как же я влип. 
Сильный порыв ветра подхватил несколько раскиданных по крыше страниц, и они разлетелись в разные стороны. 
Провожая их рассеянным взглядом, Дженсен думал о том, что взрывая Джареда, может сдетонировать так, что не соберешь себя по кускам. 
__________________________________________ 
*Строки из песни Karma Police группы Radiohead, перевод взят с amalgama-lab. 

 
***


У паба на Уолш-роад была одна особенность: когда входишь, всегда кажется, что зал переполнен, но стоит приглядеться — и свободное место отыщется. Но в этот вечер все места действительно оказались заняты, болельщики и фанаты стояли даже в проходах между столами, обсуждая будоражащую новость, которая занесла сюда всех. Накануне состоялась жеребьевка четвертьфинала Кубка Футбольной Ассоциации, старейшего и самого престижного чемпионата в Кубке мира по футболу, и волею судеб клубу «Вест Хэм» выпало играть с «Миллуолом». С самым заклятым и ненавистным врагом ЭЗУ. Если прибавить тот факт, что встреча должна была состояться на домашней территории клуба, становилось понятно, почему эти новости имели эффект разорвавшейся бомбы. 
Джаред забивал стрелку в Восточном Хэмпстоне, поэтому запаздывал. Ожидая его, Дженсен примостился за стойкой бара на дополнительном стуле, который вынес бармен, и вот уже несколько минут перекидывался с ним мнениями о шансах «Миллуола» в предстоящем матче. Бармена звали Элтон, он был простым парнем с проворными руками и метким взглядом. Под разговор он наскоро вытирал полотенцем стеклянные пепельницы с трехцветным логотипом клуба, а затем складывал их в стопки, время от времени пристально оглядывая переполненный зал, и делал это не случайно. На памяти Дженсена было два случая, когда благодаря вмешательству Элтона назревавшие среди посетителей стычки сходили на нет. Один раз он подсунул спорщикам бесплатное пиво, другой раз отвлек анекдотом в тему. Судя по его расколотой шрамом надвое брови и набитым суставам пальцев, у него было боевое прошлое, но он никогда не говорил о нем, а Дженсен не лез с расспросами. 
Они сошлись на том, что «Вест Хэм» надерет зад «Миллуолу», а ЭЗУ в очередной раз докажет свое лидерство, когда звон стекла и громких голосов, сливающихся в один гул, неожиданно стих. Развернувшись вполоборота на стуле, Дженсен едва не присвистнул от удивления, потому что увидел того, кого совсем не ожидал здесь увидеть. Одетый во все черное, Джеффри шел между расступавшимися перед ним людьми, хмуро кивая по сторонам, и там где он проходил, все будто вставало на паузу: обращенные к нему фигуры замирали, лица застывали, принимая удовлетворенное выражение. Происходившее оставалось Дженсену неясным, но внутреннее чутье заставило его насторожиться. А следом у него возникло подозрение. Очень сильное подозрение. 
Сбоку послышалось звяканье рюмок: Элтон по-хозяйски наливал в одну из них водку, ухмыляясь, как бандит из вестерна. Дженсен успел кинуть на него быстрый взгляд, и в следующий момент тот торжественно провозгласил: 
— Тост! Доктор снова с нами через столько лет! С возвращением! Добро пожаловать домой! 
По залу прокатился тихий рокот, быстро превратившийся в гром множества голосов: 
— За Доктора! Доктор! Доктор! ЭЗУ! ЭЗУ! 
Добравшийся до стойки бара Джеффри выглядел подавленным, был небрит, его губы кривила горькая усмешка. 
— Тише, Элтон, никто никуда не вернулся. Я так, заглянул ненадолго. 
Он взял протянутую барменом рюмку и осушил одним глотком. Затем оперся кулаками о полированную деревянную гладь столешницы. Последовала долгая, тягостная пауза. Джеффри стоял, склонив голову, и, казалось, прислушивался к чему-то внутри себя. Он как будто собирался рассказать что-то важное, но никак не решался. Наконец, повернулся к Дженсену и подчеркнуто сухо сказал: 
— Ты понятия не имеешь, во что ввязался. 
Дженсен продолжал смотреть на него во все глаза, в ошеломлении потирая колени оттого, что возникшее минуту назад подозрение подтвердилось. Джеффри — брат Джареда, муж Маккензи — легендарный Доктор. Основатель ЭЗУ. Это казалось невероятным. И в то же время недостающими деталями паззла вставало на свои места. 
— Нам надо поговорить, — бросил Джеффри Элтону. Три слова, после которых они обменялись взглядами и никаких слов больше не требовалось. 
Подсобное помещение, где вскоре оказался Дженсен, было вытянутым в длину, стены белые, посередине круглый одноногий стол из нержавейки и четыре стула — мебель, которую обычно используют в открытых кафе. Под потолком гудела лампа дневного света. Какие-то ящики расходились вокруг, теряясь в неосвещенных углах. 
Элтон остался стоять возле двери. Дженсен присел за стол и плотно прижал ладони к холодной поверхности. Джеффри опустился напротив на развернутый стул, поправил замятый воротник рубашки, прежде чем заговорил низким голосом: 
— Есть достоверная информация, что Си-Би бегает через реку, катается в район Миллуол. Болтает там, что янки-журналист обосновался в фирме и теперь заправляет всем, а лидер потерял влияние. Все началось после того, как Джаред втащил ему по морде. Я так понял, он вступился за тебя? 
У Дженсена стучало в голове. До этой минуты он не отдавал себе отчет о том, насколько все серьезно. Чем может обернуться его поездка с отцом в издательство. Он даже подумать не мог, даже не мог представить... 
— Си-Би надо было меньше орать не по делу, — вырвалось у него запальчиво. Потом он опомнился и произнес несколько спокойнее: — В издательство я заходил по просьбе отца. Джаред разговаривал с ребятами, объяснил им, что Слот с Си-Би все не так поняли. Этот психованный совсем головой поехал. 
— Си-Би всегда был с характером, — отозвался Элтон. — А после… В общем, когда Джеффри ушел из ЭЗУ, да еще женился на американке, совсем с ним тяжело стало. 
Вместе с этой фразой, как будто последний паззл щелчком встал в картину. 
— Черт возьми, — прошептал Дженсен, поглаживая холодными пальцами виски. — Он же просто сумасшедший фанатик. Помешанный на идее. Теперь я понимаю, почему он возненавидел меня с первых дней. 
На запотевшей поверхности стола таяли влажные пятна от ладоней. Дженсен оторвал от них взгляд и посмотрел на Джеффри, который, складывая руки на груди, произнес: 
— Джаред тоже не знает, каких тот еще дел натворит. Он встречался со мной, просил меня вернуться в фирму хотя бы на время, но я отказал. Сказал, что не буду вам помогать. Я давно завязал с этим. Имя Томми Хэтчер тебе о чем-нибудь говорит? 
Дженсен напряженно кивнул. Джеффри посмотрел на него исподлобья и закусил нижнюю губу — совсем как Джаред, потом продолжил: 
— Последний раз я был на матче «Вест Хэм» против «Миллуола» семь лет назад. Мы тогда ждали этого матча целый год. Элтон был моей правой рукой в те времена. 
— В лихие времена, — бойко, как солдат на посту, откликнулся тот. 
Ответом ему был взгляд полный чего-то, чему Дженсен даже не мог подобрать названия. Так смотрят люди, горевшие одним огнем и перегоревшие в этом огне, сожженные им дотла. Усмешка Джеффри, которая мелькнула на губах неким пониманием, никак не сочеталась с глазами. Его лицо оставалось замкнутым, непроницаемым. Между бровями залегла глубокая морщина. 
— Тот матч проходил в Миллуоле, на их территории. Нас было гораздо меньше, мы находились на взводе с самого начала. Я был совершенно безумным тогда. Меня волновала только репутация среди других группировок. Когда «Вест Хэм» проиграл со счетом три ноль, ублюдки Хэтчера начали смеяться над нами, и меня это взбесило. Я не мог этого так оставить. Собрал всю нашу команду, и мы пошли на них. — Джеффри на мгновение прервал рассказ. Среди возникшей паузы отчетливо было слышно его тяжелое дыхание. — Томми Хэтчер брал с собой на все стычки своего четырнадцатилетнего сына, Томми-младшего. Хвалился, что воспитал из сына настоящего питбуля. Когда началась мясорубка, я видел, как парень упал. Видел, как череп Томми-младшего был раздавлен ботинками. Хэтчер потом катался по земле, ногтями впивался в сына, разгребал его волосы вместе с мозгами. Еле оттащили… 
Напряжением скул Джеффри удерживал дрожь в голосе. То, с каким усилием он это делал, заставило Дженсена еще живее представить происходившее в Миллуоле семь лет назад. Представить и внутренне содрогнуться. 
— Это убийство списали на несчастный случай? — вопрос сам сорвался с языка и Дженсен невольно отодвинулся; ножки стула противно скрипнули по полу. Но взгляд Джеффри все равно блуждал где-то бесконечно далеко, словно там концентрировалось что-то видимое только ему одному, поэтому за него ответил Элтон: 
— Всем известно, как в наших кругах решают конфликты. Мы никогда не вмешиваем закон, а тот предпочитает, чтобы мы истребляли сами себя. Английский головорез прикончил другого английского головореза. Что тут расследовать? Джеффри хочет сказать, что предстоящий матч для Хэтчера — это повод расквитаться. Он до сих пор жаждет возмездия. Живет только для того, чтобы мстить. 
— Ты мне нравишься, Дженсен, — отозвался Джеффри. — Я помню, каким ты был, когда только приехал, и вижу, каким ты стал. Ты здорово изменился. Хватит с тебя приключений. Уходи, пока не стало поздно. Некоторые цели не стоят цены, которую приходится за них платить. 
Какое-то время все молчали. 
Дженсен думал о том, что невозможно искупить то, что в принципе искупить невозможно. И еще о том, что ни слепая ярость, ни ненависть уже не вернут Томми-младшего. Погруженный в свои мысли, он соскреб ногтем соринку с гладкой металлической поверхности стола, встретился глазами с Джеффри и тихо спросил: 
— Почему ты ушел из ЭЗУ? 
Джеффри слегка откинул голову назад, его лицо просветлело, нет, он не улыбнулся, но что-то в нем дрогнуло, когда он произнес: 
— Доктор окончательно ушел в прошлое после того, как я встретил твою сестру. Она показала мне новую жизнь, помогла забыть всю эту чушь с репутацией фирм. И она пообещала, что бросит меня, если я вернусь к этому снова. Поэтому когда у меня начинаются приступы прошлого безумия, а это бывает… Когда я слышу, как ревет стадион во время матча, когда у меня в голове стоит крик ребят, зовущих меня на бой, — когда я вспоминаю все это и меня тянет вернуться, Маккензи и Бен напоминают мне, что в жизни есть вещи намного важнее. 
Слова задели за живое. Дженсена резануло досадой. У сестры получилось сделать то, что не удавалось ему. Мак смогла вырвать парня, которого любила, из бессмысленного и жестокого существования на острие опасности. А Дженсен уже не надеялся, что это возможно. Это походило на признание собственного поражения. 
— Я не уйду без Джареда, — с нажимом произнес он. Сделал глубокий вдох, чтобы привести свои доводы. Но в этот момент, внезапно, заставив всех вздрогнуть, тишину разорвали звуки выбитых оконных стекол. 
Дженсен и Джеффри вскочили со стульев. Одновременно с этим в баре один за другим прогремели характерные взрывы бутылок с зажигательной смесью. Звуки словно поглотила густая изоляционная вата. Стулья и ящики, и вся подсобка — все это вдруг рывком дернулось, точно тронулся какой-то невидимый поезд, и медленно поплыло у Дженсена перед глазами. Чтобы устоять на ногах, ему пришлось опереться на край стола. 
— Дьявол! — прохрипел Элтон, едва успев отшатнуться в сторону, когда в настежь распахнувшуюся дверь вломился Феллини, басовитым речитативом врываясь в уши: 
— Си-Би привел людей Хэтчера, а те пробили ему башку бутылкой. Эта крыса в последний момент передумала идти против своих. Все в курсе, что Доктор вернулся в фирму. Джаред с ребятами там на мочилове… 
Не дослушав, Дженсен бросился из подсобки почти бегом. 
По залу клубились завихрения дыма, в которых бурлила драка. Со всех сторон несся грохот ломаемой мебели, еще больше сбивая с толку и дезориентируя. За барной стойкой полыхала стена огня — пожарные разбрызгиватели с ней не справлялись. Несколько островков пламени затухали в разных местах зала. Под ногами хрустели разбитые стекла. Едкой гарью моментально забило рот и нос, в горле невыносимо першило. Кашляя и щурясь, Дженсен пробирался сквозь дымовую завесу, натянув ворот футболки до глаз. Он пытался разглядеть Джареда, но вместо него увидел, как накачанный верзила в кожаной куртке перевалил за окно на улицу. За ним последовало еще двое таких же, лет сорока. Дым вытягивало в разбитые окна, воздух светлел, поэтому Дженсен заметил их перекошенные злорадством лица. Возможно, кто-то из них был Хэтчер. Троица заскочила на мотоциклы и с ревом газанула с тротуара как раз в тот момент, когда Дженсен добрался до середины зала. Спустя мгновение что-то тяжелое просвистело в нескольких дюймах от его головы, а через короткую паузу его кто-то пнул ногой в поясницу. От удара позвоночник разломило болью. Со злостью Дженсен развернулся. 
— Сука! — ругнулся он, зверея, и ввалил возникшему перед ним незнакомому мужику под ребра. А когда тот согнулся, с размаху надел его рожу себе на колено. 
Наконец он увидел Джареда — тот дрался прямо у входа в бар, под его кулаком чья-то плешивая голова мотнулась, будто у тряпичной куклы, но Дженсен отметил это только частью сознания. Ему показалось, что он уловил какой-то странный сдавленный крик за спиной. В тот момент, когда он обернулся, крик повторился громче вместе с взмахом чьей-то руки: 
— Доктора порезали! Сюда, быстрее! 
— Джаред! — заорал Дженсен. — Джаред! Джеффри ранен! 
Не давая себе времени на новый вдох, он рванул обратно, перебираясь через поваленный стол, чтобы сократить путь до места, где обычно сидела их компания. 
Джеффри лежал в руках Элтона безвольным телом. Его лицо оставалось неподвижным, глаза закрыты, он бледнел на глазах. Кровь была на полу, кровь на рубашке, кровь на руке со скомканным полотенцем, которым Элтон зажимал рану на шее Джеффри. 
— Потерпи, вот так, — бормотал он, прижимая сверху руку и удерживая его голову у себя на коленях, — мы сейчас, сейчас... 
Ситуация была — поганее некуда. Дженсен почувствовал, как холодеет пот у него между лопатками. 
Большая часть из только что дравшихся фанатов обступала их тесным полукругом. Стало значительно тише. Только в стороне кто-то с шипением орудовал огнетушителями. 
— Какого хуя встали?! Машину найдите! — расталкивая всех, Джаред пинками расшвырял обломки мебели и бросился к брату. — Джеффри! — слова давались ему с трудом. — Джефф?!. Не смей умирать. Слышишь, не смей. Только не ты... — С другой стороны шеи он пытался нащупывать пульс, лицо его побелело как полотно, губы дрожали. 
Через несколько секунд Джеффри подхватили на руки и вынесли на улицу. Пока его укладывали на заднем сиденье чьей-то вскрытой машины, Джаред звонил в больницу, продолжая одной рукой зажимать его рану, и неотрывно смотрел, как набухает, намокает красным ткань полотенца. 
В пальцах Уолтера, который уже сидел за рулем, с треском заискрили выдернутые провода. Двигатель завелся. Дженсен едва успел заскочить на переднее пассажирское кресло, и Уолтер дал газ. 
Мимо с ненормальной скоростью понеслись дома, знаки, светофоры. Никому не приходило в голову смотреть на спидометр. Они мчались до самой больницы так, что, казалось, колеса вот-вот оторвутся от земли и они взлетят. 
Три медработника уже встречали их у входа в здание. Не задавая лишних вопросов, мгновенно оценили ситуацию. Поддерживая голову Джеффри, прижали к его лицу кислородную маску, с профессиональной ловкостью уложили на каталку, а затем быстро увезли в операционную. 
В туалете больницы Джаред отмыл руки от крови, вернулся и, закрыв глаза, теперь сидел на одной из скамеек в коридоре приемного отделения, широко расставив ноги, упираясь затылком в стену, ожидая новостей. 
Врач вышел к нему через сорок пять минут и сказал, что Джеффри выживет. 
Все эти сорок пять минут Дженсен то и дело сжимал руку Джареда. Сжимал так крепко, словно мог удержать его от тех мстительных мыслей, что помимо прочих разрывали его упрямую голову. Дженсен падал в них, как в колодец, до самого дна: независимо ни от чего Джареда теперь было не остановить. Словно в подтверждение этому, ответная хватка пальцев на ладони Дженсена была железной. 
Уолтер давно выбрался на улицу, стоял вместе с подъехавшими к больнице парнями. Они мялись у входа, озираясь по сторонам, курили, переговаривались между собой, бросая взгляды в их сторону сквозь стекла дверей, но зайти внутрь никто не решался. 
Черт знает, о чем они думали, когда видели их двоих держащимися за руки. Если Джареду было все равно, то Дженсену было по настоящему, совсем плевать. Он еще никогда настолько остро не ощущал, что нужен Джареду, и в то же время снова чувствовал себя совершенно беспомощным. От этого тисками сдавливало горло, а внутри все переворачивалось. 
Как только Джаред расстался с врачом у стойки регистрации, стеклянные двери разъехались, и Маккензи прошла в них, прямая, несгибаемая — точно как отец. Дженсен понятия не имел, откуда она взялась. Наверное, ей позвонил кто-то из медперсонала. В прогулочной коляске, которую сестра катила впереди себя, спал Бен. Она увидела Джареда. Оставила коляску, подошла к нему и с силой ударила его по щеке. Дрогнув, Джаред сжал веки. Через мгновение его глаза распахнулись, затем медленно сузились. С окаменевшим лицом он уставился в никуда, в свою персональную бездну мрака. 
— Ты больной ублюдок! — раздался надрывный от отчаяния и бешенства голос Маккензи. — Это ты снова затащил его в этот ад! — Она повторила это еще и еще раз, затем со всего размаху залепила Джареду вторую пощечину. 
Джаред не реагировал. Стоял не двигаясь, опустив руки вдоль тела, словно подставляясь под удары, и тогда Маккензи начала избивать его ладонями по груди, плечам, лицу. 
Внимания на них никто не обращал. За стойкой регистрации разрывался телефон. По коридору провезли избитого пьяного. Уборщик продолжал натирать пол с видом человека, привыкшего и не к таким сценам. 
Дженсен метнулся к сестре, оттащил ее, пробуя обнять, она стала вырываться. Схватив за плечи, он встряхнул ее и снова привлек к себе. 
— Нет, Мак, нет! Перестань, прошу тебя! Ты ничего не знаешь. Выслушай меня. Одну секунду! Джаред не виноват. На нас напали в баре. Джеффри просто зашел туда, чтобы встретиться со мной. Он только хотел предупредить меня об опасности. Это все проклятое стечение обстоятельств! 
Маккензи вдруг прекратила выворачиваться из его рук и подняла на него полные слез глаза. 
— Он тоже будет говорить тебе, что все просто, просто, но ты не верь, не верь… — прошептала она и заплакала, сдавленно и почти неслышно, обессиленно прислоняясь к нему. 
Дженсен слышал ее всхлипы, поглаживая по вздрагивающей спине, и сам шептал в ответ: 
— С Джеффри все будет хорошо. Он поправится. Не сразу, понадобится время, но он поправится. Сейчас тебя пустят к нему, и ты сама все увидишь. Ты только не бросай его. Он любит тебя и Бена. Если бы ты слышала, как он говорил о вас. Я это слышал, понимаешь? Он тебя не обманывает, верь ему. Все, Мак, успокойся. 
Ему тоже хотелось плакать, но в глазах не было слез. 
Он видел, как Джаред плечом толкнул дверь на улицу, посылая на них долгий пристальный взгляд. Что-то тревожное, хотя и едва уловимое, похожее на затаенную боль, мелькнуло в его глазах. 

Из больницы Дженсен вышел, чуть пошатываясь, как пьяный. В лицо повеяло вечерней прохладой, и он устало запрокинул голову, привалившись к стене. 
Вся компания стояла на том же месте, в десятке шагов от него. До Дженсена доносилось продолжение начатого разговора. 
— Оно и понятно... — Лом смахивал на застывшую глыбу с качающимся на ее вершине камнем. 
— Да-а... — протянул Феллини. — Уехать ей надо с ребенком. Оставаться в городе стрем большой. 
— Не потей за это, — Паркер сунул в рот новую сигарету и чиркнул зажигалкой. — Разберутся без тебя. — Под одобрительные возгласы он раздал сигареты остальным. — Смолите, братва. 
— С Си-Би что? — спросил Уолтер. 
— Хана ему, — мрачно усмехнулся Пилот. 
Джаред презрительно сплюнул. 
— С этой гнилью все кончено. Он теперь ни там, ни здесь: и в Миллуоле не нужен, а нам — так тем более. Я об него руки не собираюсь марать. Сам загнется. Или помогут. 
Слот хранил угрюмое молчание. 
У Джареда дернулась щека. 
— Я собираюсь расплатиться с Хэтчером. Завтра в полдень. Дайте ему знать. 
— Сделаем, — кивнул Майк. 
— Где-нибудь в тихом месте, подальше от легавых. — Зажженная Джаредом спичка улетела в темноту огненной стрелкой. Он обратился к Уолтеру: — Твой приятель еще возглавляет охрану на пристани Троицы? 
— Да. 
— Свяжись с ним и устрой все. 
— Заметано. 
Джаред круто обернулся, сверкая глазами на Дженсена, улыбнулся с остервенением, но одновременно с этим лицо его стало пугающе безразличным. 
— Это война. Никто не уйдет, все полягут. 
Дженсен стоял, прижавшись к стене, не желая оставаться, не решаясь уйти, чувствуя тупую опустошенность. Он съехал вниз, скрючился, словно от боли, острые локти уперлись в колени. Его ладони стиснули виски. «Все полягут, все полягут, все полягут...» — стучало в голове адским метрономом. 
Шаги Джареда раздались чуть в стороне, ближе, еще ближе, совсем рядом с ним. Дженсен не двигался. И даже после того, как услышал: 
— Ты с нами? 
... он не поднял голову. 

В квартире собранная дорожная сумка упала Дженсену к ногам. Джаред перехватил его в коридоре, загородив ему вход, не давая пройти. Напряженно смотрел в пол и двигал желваками на скулах. 
— Тебе лучше в это не лезть, и ты не будешь в это лезть. Все, расходимся. Дальше давай сам. 
— Ты о чем? — спросил Дженсен, чувствуя, как немеют губы. 
— Ты знаешь. Это мой брат лежит сейчас в больнице. Это мое дело, которое я собираюсь закрыть раз и навсегда. А тебе пора улетать домой. Здесь не твой дом и не твое место. 
Дженсен знал Джареда, знал его способность идти напролом, сметая любые препятствия, знал, что его бесполезно просить или уговаривать. И все-таки в нем еще жила хрупкая, слабая надежда. Возможно, если ему удастся придать своему голосу еще хоть немного убедительности... 
— Я имею ко всему, что происходит, такое же отношение, как и ты. 
— Может и так. Но ты на другой стороне. Не надо себя наебывать. И меня — не надо. 
— Я на той же стороне, что и Джеффри, твой брат. Он никогда не сделал бы того, что собираешься сделать ты. Он не стал бы рисковать ни своей жизнью, ни жизнью тех, кто ему дорог. Местью нельзя утешиться. Ты движешься по бесконечному кругу повторения все тех же ужасных ошибок. Я знаю, что тебе горько, что ты озлоблен, но именно этим ты можешь убить всех. Себя. Останови все это. Прекрати. Что ты делаешь, а? 
Джаред смотрел мимо него, словно все слова Дженсена были без связи, без смысла, словно Дженсен издавал какие-то ничего не значащие звуки, смотрел совсем странно — слегка щурил свои глаза, точно пытался разглядеть какой-то маленький нечеткий предмет вдалеке. Потом выдохнул с тихой, тоскливой злостью: 
— Пытаюсь тебя отпустить. Уходи. 
— Зачем? Хочешь сдохнуть в драке с фанатами «Миллуола»? Это стоит жизни? Этого стоит жизнь? Ты обо мне думаешь? Обо мне, хоть немного? 
Дженсен понимал, что надо как-то по-другому, что нужно остановиться, но уже не мог, нервы сдали. Когда он замолк, Джаред тряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение. На его лице отразилась крайняя степень решимости. На секунду показалось, что сейчас он вытолкает Дженсена за порог. Но он не шевелился. Он вообще не шевелился, только теперь смотрел узкими и острыми как бритва глазами. Рывком вытер рот кулаком и выговорил, выдирая из себя каждое слово: 
— Ты делаешь меня слабым. Убирайся. Живи. Пошел. Вали отсюда. 
От обиды и бессилия Дженсен закрыл глаза, сжал зубы до скрипа, ощущая, что переступил черту отчаяния. Все это было дико, бессмысленно, безжалостно, отвратительно. Не было больше надежды образумить Джареда. Одержимость местью пожирала его мозг, как вирус. Он не мог нормально думать и принимать решения. Остановить его было невозможно. Только убить, как бешеного пса, только тогда он притих бы и успокоился. 
Это было невыносимо! Дженсен в один удар сбил костяшки о подвернувшийся дверной косяк, чуть не рыча от злости: 
— Да пошел бы ты сам! Пошел бы ты сам! Со своей силой и консервной банкой вместо сердца! 
Он не стал больше спрашивать «почему» и «зачем». Схватил сумку и ушел, хлопнув дверью. Он был зол, разъярен и — да! — счастлив, что вырвался. Только вперед, подальше отсюда. Так далеко, чтобы не видеть, не вспоминать, забыть как страшный сон. 
«Завтра же, — думал Дженсен с тихо клокочущей яростью, сбегая вниз по ступеням, — я улечу. Свалю нахрен завтра же». 

Дома Маккензи разбила чашку. Согнувшись, дрожащими руками собирала осколки. Сквозь ее опущенные ресницы просачивались слезы, которые она даже не пыталась скрывать, они текли медленно и безостановочно. 
«Разбитая посуда — к счастью», — вспомнил Дженсен что-то далекое и глупое. 
— Я ведь совсем не знаю ее, видела только один раз на свадьбе, — заплаканным голосом произнесла Маккензи, выбрасывая то, что осталось от чашки, в мешок для мусора. 
Сестра говорила о матери Джеффри и Джареда. Спешно собирала необходимые ей и ребенку вещи, чтобы уехать в Бристоль, где их уже ждали. Оставаться в Лондоне им было небезопасно. 
— Может, она окажется неплохой бабушкой, — глухо отозвался Дженсен, — раз была не очень хорошей матерью. 
На полу у собранного манежа скучал забытый плюшевый медведь. Мак посмотрела на него, ссутулилась, опустила голову и погрузила в волосы пальцы. 
— Господи... Как это все ужасно... 
Постояв неподвижно несколько секунд, она решительно вытерла щеки от слез и обратила к Дженсену припухшее, в красных пятнах лицо. 
— Я оставлю тебе деньги на билет. Узнай, когда ближайший рейс до Далласа, пожалуйста, не тяни с отлетом. Пообещай мне, что не будешь тянуть. 
Дженсен отвел глаза. Сердце ворочалось в груди больно и неуклюже. Он уже знал, что никуда не улетит. Знал об этом в самом начале — сразу после того, как за ним захлопнулась дверь подъезда. Это была очень простая истина. 
— Дженсен?.. 
— Что? 
— Нет, это ты мне скажи «что», — сестра изводила его бегающим, полным тревоги взглядом. — Ведь ты же можешь существовать сам по себе, без него? 
Без Джареда — имела в виду она. Джареда с обритой почти налысо головой и пустыми глазами, который говорил «уходи» таким голосом, каким обычно просят «останься». Джареда из племени неуспокоенных, с одержимостью в кулаках и с нерастраченной лаской в ладонях. Джареда, чувства которого Дженсен воспринимал, как свои. 
Он свел к переносице брови и потер лоб рукой, словно отгоняя от себя наваждение. 
— Дело не в том, что я не могу быть сам по себе, Мак. Я не могу не быть рядом с ним. 
— Ну зачем он тебе... такой? — голос сестры снова звенел от близких слез. Она помедлила, словно ждала ответа, хотя на самом деле — Дженсен видел — никакой ответ ей не был нужен. Все ответы уже нашлись. 
— Джеффри был такой же, разве тебе это как-то помешало? И сейчас ты бы не уехала от него, если бы не Бен. Так? 
Лицо Маккензи исказилось, как будто она хотела что-то возразить, но передумала, и Дженсен понимающе кивнул ей со слабой улыбкой. 
— Наверное, это у нас семейное. Ты давай лучше собирайся быстрее, я помогу тебе загрузить вещи в машину. 

***


До пристани Троицы было двадцать минут пешком. Набережная здесь отделяла воды Темзы от берега высоким каменистым барьером. Вдоль него простиралась череда нежилых каркасных строений, за которыми виднелось что-то вроде ангара с грязными стеклами до самой земли. 
ЭЗУ двигалась параллельно ангару, ярдах в трехстах впереди, и Дженсен, издали заметив своих, почти перешел на бег. Доски под тяжестью шагов гудели и прогибались, когда он пересек настил, который вел к реке. Ему нужно было на другую сторону настила, где крутая песчаная насыпь частично закрывала вид на портовые склады. Туда направлялась ЭЗУ. В глушь, где можно развязать войну и полечь, и никто не заметит. Расчет Джареда был верным. 
Дженсен увидел его, возвышающегося над толпой, выглядел снующую стриженую макушку с торчащими ушами. И сразу захотелось схватить эту круглую голову на длинной шее, обхватить обеими руками, потрепать ее, бритую, теплую, чтобы колкие, непокорные волосы смялись под пальцами... 
Дженсен нагнал толпу. Присоединился к ней. Пробрался вперед. 
Джаред задержал на нем взгляд — дольше, чем остальные. В его глазах мелькнуло изумление, губы едва заметно дрогнули, он нахмурился, явно пытаясь скрыть радость. А потом накрыл своей ладонью плечо Дженсена и коротко, крепко сжал. Просто сжал. Так, что Дженсену стало больно и хорошо. 
С реки дул сильный ветер, налетал запахами илистой воды и отработанных масел. Солнце слепило, но не грело. 
Они шли плотной стеной — медленно, уверенно, неотвратимо приближаясь к цели. И так же медленно ползли по разбитому асфальту тени, обводя жирным контуром растянутую в ширину толпу. Было в этом что-то необъяснимо жуткое — в этой черной скользящей массе теней, порывистом ветре и мертвенном безмолвии — от чего мороз продирал по коже и вставали дыбом волосы на загривке. 
Ультрас клуба «Миллуол», до этого времени скрытые от глаз за песчаной насыпью, вышли им навстречу. Во главе встал рослый мужик, одетый в джинсы и мешковатую ветровку. У него были обтянутые кожей скулы, серые, неприятные глаза и седоватая щетина. За его спиной маячили двое в поблескивающих цепями кожаных куртках байкеров. Дженсену вспомнилось вчерашнее: плечистые амбалы, выпрыгивающие в окна из задымленного паба. Мужика в ветровке он никогда не видел, но, судя по всему, это и был Хэтчер. 
Слегка расставив ноги, тот стоял, нервно подергиваясь, и манил к себе Джареда обеими руками. 
— Ну что? Недоносок! Иди, иди! — лицо его кривилось от ненависти и азартного возбуждения. Он нервно и отрывисто скалился, обнажая зубы. — Иди, получай свое вслед за братом. Это, походу, ваше призвание!
Последняя фраза вызвала оживление. По лицам миллуоллских фанатов проползла одинаковая кривая ухмылка. 
Джаред медленно сплюнул на асфальт через зубы. Выглядел он так, будто был совсем не дурак ввязываться в то, из чего явно не мог выйти победителем. Хмурый, мрачный — да, но ни капли сомнения, ни капли глумливого веселья в ответ. Это его звенящее презрение, его злая уверенность передавались всем, зажигали ребят и заставляли миллуольцев отдергиваться, словно обжегшись об их победоносность. 
О том, что творилось у Джареда в душе, знали разве что небеса, но насчет того, что он готовился к акции, Дженсен точно не ошибался. 
Сделав шаг вперед, Джаред отбросил окурок в кучу металлолома. Под подошвами его высоко зашнурованных берцев скрипнул песок. Он огляделся по сторонам, словно чтобы лишний раз убедиться, что местность вокруг пуста. Передернул плечами и коротко свистнул. 
Как по команде бойцы ЭЗУ выхватили из сваленной кучей арматуры железные пруты и обломки труб — что попало, что под руку подвернулось. Замерли. Каждая мышца была напряжена, готовясь к рывку. 
Из группировки «Миллуол» начали агрессивно выкрикивать: 
— Нас никто не любит, и нам на это наплевать!!! 
Чем громче и слаженней они скандировали свой фирменный клич, тем отчетливее на лицах проступала озверелость, они переставали походить на людей, лишь только сравнивались с ними ростом, телосложением и цветом кожи. Напряжение нарастало, взвинчивалось до предела. В этот момент холодная, отравляющая ненависть начала расползаться у Дженсена в груди. 
ЭЗУ разразилась в ответ на атакующий крик широко разносящимся призывом: 
— Вперед, Молотобойцы!!! 
Он перерос в оглушительный рев и внезапно стих, словно сначала кто-то выкрутил до предела ручку настройки, а потом вырубил звук. 
Еще мгновение две противоборствующие группировки стенка на стенку стояли по разные стороны границы, отчерченной яркой солнечной полосой, доля секунды — и черные тени на асфальте схлестнулись. 
Те несколько мгновений, что яростный фанатский поток обтекал Дженсена, он оставался на месте, но голова его работала с бешеной скоростью. Краем глаза он успел заметить движение — бритоголовый из толпы метнулся прямо к нему. Следом за ним — второй, стремительный живой снаряд. Рывок в сторону — и Дженсен увернулся. Дальше — выключить голову, дать рефлексам сработать в полную мощь. Бить жестко, зло, быстро нащупывая самые слабые места в обороне и пробивая каждое раз за разом. Пропущенный Дженсеном скользящий удар в челюсть был компенсирован им мгновенно: с разворота локтем он врезал по кадыку, а обернувшись, со всей силы впечатал кулак противнику в рот, отчего тот повалился на землю, захлебываясь кровью. Теперь — резко влево, подрезать бритоголового, провести хук от корпуса. Дженсен был готов к нему, он думал, что готов, но от быстрого смещения веса его слишком открыло и ответный удар прилетел ему прямо в живот. Он попытался отступить, но не успел сделать и шага, как кто-то с разбегу прыгнул ему на спину, заваливая вперед. Громадная туша давила, вжимала в асфальт. Подмятый, Дженсен пытался что-то сделать. Резкая скрутка туловища. Скрежет камней под ботинками. Колено Дженсена врезалось противнику в пах, он успел замахнуться, прежде чем его потащило вверх. Его кулак встретил пустоту. Снова удар — и Дженсен куда-то полетел. Хрустко ударился спиной об асфальт, но боли не почувствовал. Перед ним неожиданно — Лом и Феллини, совсем рядом. Лом обрушился на врага. С наработанной точностью шарахнул ему в ухо — словно огромная кувалда. По лицу Дженсена потекло теплое, липкое. Кровь... Своя? Чужая? Бритоголовый взвился в попытке ударить, но подоспевший на помощь Феллини перехватил его за воротник и отбросил в сторону насыпи с такой силой, что тот провалился в образовавшуюся вмятину, взметая тучу песка... Песок разнесло по ветру, и Дженсен вскочил на ноги. Труба — ржавый обломок — откуда-то появилась в руке. Как, когда успел выхватить? Он перехватил трубу как бейсбольную биту и с новым ожесточением бросился в гущу дерущихся. 
Град ударов, который сыпался на Дженсена в течение нескольких секунд, вымыл все, что в нем было человеческого, не оставляя ничего, кроме животной ярости и кровавого тумана, которым заволокло зрение и слух. Оставляя голый инстинкт — бить, чтобы выжить, бить любого, кто пытается причинить ему боль. Обломок трубы впился в ладонь, напоминая о себе. Дженсен бил и чувствовал, как поддается чужая плоть, захлебываясь от кровожадного желания уничтожить, сломать, и каждый сокрушающий удар пронизывал до позвоночника. Гладкая труба в руке раз за разом опускалась, дробила чужие кости, удары отдавались в запястье, но Дженсен лишь крепче сжимал железо, размахивался шире, вкладывался весь в движение плеча. «Никого не жалей, тебя никто не пожалеет», — билось в кровотоке, заглушая мысли. Во рту отдавало металлом, голову заполняла какофония воплей и мата, от которых звенели грязные стекла ангара. В какой-то момент воздух вокруг дрогнул, как от толчка, будто двери ангара были сердцем, и железный скрежет, прорвавшийся сквозь угар драки, заставил остановиться не только Дженсена. 
Площадка сбоку от насыпи являла собой настоящее поле брани. Некоторые фанаты — избитые, окровавленные — лежали, едва шевелясь, делая слабые попытки встать. Кто-то пошатывался, чуть ли не падал. Многие оглядывались на ангар, силясь понять, что происходит, вращая глазами, пытаясь справиться с дикими дозами гуляющего в крови адреналина. Железная дверь на засове сейчас была распахнута, а из проема высыпали люди... 
К тому времени, как до миллуольских ультрас дошло, что случилось, было уже слишком поздно — вторая группа ЭЗУ хлынула из ангара и ударила им в тыл. 
Джаред знал, как все случится. Знал, где искать ангар, в котором можно спрятать своих людей, и знал, что они не подведут. И то, что фирма «Миллуола» будет разгромлена — тоже знал. Он не услышал лишь щелчок выкидного лезвия и не увидел нож. Он не видел, как Хэтчер отделяется от поверженных противников, как подкрадывается к нему со спины, оставшейся без прикрытия. 
Пронзительно и ярко в глаза Дженсену сверкнул блик солнца, отраженный от стали, прежде чем его пронзило ужасом происходящего. Как наяву мелькнуло видение: лезвие 
уходит в шею Джареда. Глубоко, по самую рукоять. Дженсен отступил, словно желая избавиться от кошмара. Звякнула выпавшая из онемевших пальцев труба. В ушах тонко и леденяще зазвенело... 
От него до Джареда было ярдов тридцать. Слишком много, чтобы успеть помешать. Ужас, ставший яростью, вырвал из груди Дженсена крик: 
— Эй, Хетчер! Что, зря натаскивал сына как бойцовую собаку?! Хочешь отомстить?! Но ведь это ты его убил, урод! Ты убийца Томми! 
Хетчер сделал еще один шаг и совершил то единственное, на что Дженсен рассчитывал: он повернулся. 
Адреналином рвануло вены. Дженсен бросился вперед, разгоняясь. Он не знал, что будет дальше. Не было для него никакого дальше, не было ничего потом — только этот миг, ради которого, кто знает, может, он всегда и жил. Оказавшись рядом с Хэтчером, Дженсен с налету обрушил удар ноги ему на голень, чтобы резкая боль ослабила колющий удар, и левым предплечьем остановил продвижение ножа. Джаред что-то проорал сзади, когда рука Хэтчера снова взметнулась в воздух, всем корпусом тот подался вперед, его другая рука вцепилась Дженсену в горло, удерживая крепко, как пойманного краба, а лицо исказилось гримасой чудовищной ярости. 
— Ах ты говорливый маленький херосос, — Хэтчер шипел и брызгал слюной, пока Дженсен безуспешно пытался отодрать его пальцы от глотки, нечеловечески сильные и холодные, как у трупа. — Никогда не лезь в драку с уродами — им нечего терять! 
Следующий вдох Дженсена оборвал режущий всплеск боли в животе. Тошнотворный лед стали вошел между ребрами и желудком. 
— И это не просто слова! — на лице Хэтчера сократились мускулы, когда он выдернул лезвие. — Усвоил, янки? 
Дженсен тщетно пытался глотнуть воздуха, скованный болью, судорожно зажимая левый бок. Горячая липкая кровь покрывала пальцы, словно алыми лаковыми перчатками. Перед взглядом проплывали детали, не способные сложиться в целое: какая-то сила оттаскивала Хэтчера назад; кто-то наклонялся, чтобы бросить нож сквозь канализационную решетку; густо капала кровь на асфальт. Через красную пелену Дженсен успел увидеть, как Паркер издали глядит на него и болезненно выдыхает грязное слово, прежде чем в глазах помутилось. Улица, исказившись, уехала в сторону. В мутном мареве откуда-то выплыл Джаред. Его пальцы вцепились Дженсену в плечи, голос, гулкий, как колокол, отдавался в ушах искаженным эхом: «Никто-о-о... никогда в жи-и-и-изни... пока я-я-я жив... Ни одна тва-а-а-арь...». Руки Джареда вдруг ослабили хватку, и Дженсен стал оседать в расплывчатое, вертящееся месиво из людей и криков. Дикие огромные глаза Джареда смотрели на него сверху, отрицая что-то очевидное, неотвратимое. Страх — отчаянный, нутряной — вот что различил Дженсен в этих его безумных глазах. Как будто Джаред и вправду боялся. Но ведь он никогда не боялся, не боялся же, нет... Его лицо угасало, истончалось, рассыпалось в прах, как истлевшая ткань, пока они медленно, дюйм за дюймом, отдалялись друг от друга... 
Выныривая и погружаясь в ватную тишину, гремели чьи-то голоса, вспыхивали и исчезали какие-то видения. Сквозь непонятный дрожащий гул в уши прорывались взвизги сирены. Потом гул усилился, заглушив все прочие звуки, и оборвался резко. Воздух вокруг потемнел. Последнее, что Дженсен услышал: как где-то далеко-далеко, за темной завесой, кто-то завыл тихо и страшно.

 

***

 

Дженсен медленно всплывал на поверхность, притягиваемый далеким лунным свечением, которое, постепенно собираясь в фокус, принималоочертания настенной лампы в белом плафоне. Он полулежал на высокой больничной кровати, прикрытый по пояс одеялом. Его ребра были перевязаны эластичными бинтами, в сгибе локтя торчал катетер капельницы. С левой стороны в животе пульсировала тянущая боль в унисон доносящемуся легкому попискиванию медицинских приборов. От присосок с груди к ним тянулись какие-то провода.

Никто не сидел возле его кровати. Никто не держал его за руку. Никто не смотрел на него глазами, полными запредельной вины и сочувствия. Никаких душещипательных сцен, которые так любят в кино. 

Но прошло немного времени и врач в светло-зеленом халате с красиво вышитой золотой монограммой, объяснил, что история болезни Дженсена будет покруче голливудского триллера: проникающее ранение в брюшную полость, повреждение селезенки, внутреннее кровотечение, операция. Нужно приготовиться, что восстановление не будет быстрым. 
Одно за другим Дженсену припоминались события минувших суток. Муторные мысли оседали горечью на языке — мерзкий вкус, как у лекарства. Нужно все проглотить, переварить, чтобы переболеть. 
Следом за врачом в палату зашла медсестра, одетая в белое с головы до пят. Поглядывала на Дженсена спокойно и участливо, пока меняла на стойке с капельницей прозрачный пакет. Одна полная капля в дозаторе дрогнула и упала вниз, на секунду отразив в себе свет от окна и желтую стену соседнего корпуса. «Не та больница, где Джеффри», — отстранено подумал Дженсен. Тянущая боль отпускала, и он стал погружаться в дрему. 
«Не спи... Не спи... Не спи...». Дженсен не видел Джареда, но слышал его голос — слишком громкий, выдернутый из другой реальности. Этот голос настаивал, уговаривал, требовал, умолял. Звук прыгал и бился о стенки черепа вместе с грохотом тяжелых ботинок по коридору и шумом распахиваемых подряд дверей. Звук сбавлял обороты, становился все тише, тише, тише, пока не затих совсем. Спокойствие пришло почти сразу. В той реальности Дженсен не спал, а в этой заснул. 

Через два дня к нему пришел Уолтер, приехал прямо со смены из доков. Было уже поздно для посещений, Дженсен не сразу услышал осторожный стук в дверь. 
На край его тумбочки опустилась плитка шоколада в шуршащей фольге, на кровать с мягким звуком упал объемный целлофановый пакет. 
— Короче так, я на пару минут... — начал приговаривать Уолтер, засунув руки в карманы рабочих штанов и принимаясь рассекать по палате во всех возможных направлениях. В воздухе сразу запахло соляркой и крепким потом. — День такой выдался. Чокнуться можно... 
Чем дольше он мельтешил, тем больше Дженсен терялся. 
— Сел бы ты уже, наконец, — попросил. — В чем дело? С Джаредом все нормально? 
Едва заметное движение головой с натяжкой можно было назвать кивком. Таким же скупым жестом Уолтер указал на пакет. 
— Он там тебе передал... 
Дженсен оттянул пластиковую ручку: внутри вперемешку лежали зеленые яблоки, гранаты и что-то из одежды — чистая футболка, белье, еще спортивный костюм Джареда зачем-то, скрученный таким образом, что наводил на мысль о случайном попадании в пакет вместо, например, корзины для белья. Беззвучная усмешка тронула губы Дженсена. 
— У него там что, дел по горло? Сам занести не мог? Почему у него телефон недоступен? 
Уолтер остановился в шаге, и Дженсен повернулся к нему. После небольшой передышки, осторожно, держась за бок, спустил ноги с кровати. 
— Потому что он ни для кого не доступен, — доходчиво пояснил ему Уолтер. Блестел рябым, как блин, лицом, пока устраивался напротив на стуле. — Джаред эту больницу чуть не разнес, когда мы тебя сюда привезли. Тебе надо было делать переливание крови, а у него кровь не хотели брать. Объясняли ему, что его кровь тебе не подходит, а он ни в какую. Орал тут, что вы почти одна семья, ну и всякое такое… — Уолтер потер пальцами затылок, чуть привстал, потом снова сел, потупив взгляд. 
— У меня отрицательный резус, — сказал Дженсен медленно, ощущая, как пульс начинает частить. 
— Ну вот видишь как. А у Джареда какая-то кровь, что всем подходит, кроме тебя. Короче, его уложили и выкачали из него, чтобы только утихомирился. Ему же как вступит, его хрен свернешь. Ну не пропадет такое добро, вольют потом кому надо... — Уолтер неожиданно хмыкнул в кулак, глянув на Дженсена, — вот повезет кому-то... 
— Да, повезет, — Дженсен даже не сделал попытки улыбнуться. — И? Что с ним теперь? 
— Да ничего. Детей в школе учит. Машину свою чинит. У реки сидит на скамейке, на воду смотрит. 
Последняя картина отказывалась рисоваться в воображении. Пульс в горле никак не унимался, и Дженсен тихо переспросил, стараясь, чтобы голос не дрогнул: 
— Где сидит? 
— На набережной. Там где скверы, может, знаешь. Слушай, это все не о том, — Уолтер вдруг подался вперед, так, как будто хотел впечатать мысль в Дженсена раньше произнесенных слов. — Тут Си-Би метался в надежде на примирение. В ногах валялся. Клялся, что убьет Хэтчера. Вот здесь он уже у всех, — ребром ладони Уолтер ткнул под горло. — Я к Джареду сегодня с этим подкатил, а он сказал, что все это его больше не касается. Что он больше не с нами. Сказал: «Хватит уже». 
— Так и сказал? 
— Да, так и сказал. И знаешь, я его понял. Не слабо ему жизнь отмочила удар за ударом: Джеффри, а теперь вот ты. 
— Это он тоже сказал? 
— Нет, это я тебе говорю. Он молчит. Так что если не позвонит и не придет, ты тоже понимай. Из ребят никто панику в толпе не разводит, но все думают, что Джаред конкретно сломался. Он, конечно, сильный пацан, за ним всегда шли, но и не таких переламывает. Он еще... — Уолтер наморщил лоб, усиленно напрягая память, — сказал что-то вроде того: «Я всех прощаю». 
Не выдерживая, Дженсен отвернулся в сторону. Освещение в палате стало какое-то болезненно светлое, настолько, что больно смотреть, и он несколько раз крепко зажмурился, пытаясь унять горячую резь в глазах. Джаред не сломался — он победил себя, а это сложнее всего, Дженсен знал. 
— Скажи ему... — Перехватил и слегка встряхнул руку Уолтера, когда тот уже собирался вставать, и договорил, глядя прямо перед собой: — Скажи, что он появился в моей жизни, когда нужен был мне больше всего. И что ничего не изменилось. Скажешь? 
Уолтер встал, кряхтя неправдиво. 
— Ладно. Я это... поеду уже. — Потоптался на месте, его ботинки прошлепали по линолеуму. Он кивнул на тумбочку: — А шоколадку съешь. Вкусная. 

В больнице Дженсен оставался еще две недели. Физически восстанавливался с помощью врачей, морально его поддерживали друзья. Те приходили толпой, делились новостями, травили анекдоты, гоготали, шумели. Их выгоняли, они приходили снова, снова трещали ни о чем и обо все сразу, светили фингалами, почесывали кулаки в ожидании новых матчей — для них жизнь текла своим чередом. Дженсену хватало одного их присутствия, чтобы отвлечься, и времяпровождение казалось не таким скучным и унылым. 
Джаред так и не пришел ни разу, и не позвонил. Но как-то ночью прислал сообщение: 
“До сих пор не знаю, что тебе говорить. Боюсь, не смогу посмотреть тебе в лицо в этой больнице. Блядь, как последний трус”
Дженсен быстро набрал ему в ответ: 
“Все нормально, не загоняйся”
Долго не отправлял, думал, вертел в руках телефон, смотрел в темноту за окном. Затем резко стер и написал: 
“Не надо, если тебе так проще. Я знаю, что с тобой происходит, лучше всех. Пара недель — не срок вообще, я подожду”. 
Отправил и потом несколько раз проверял, нет ли ответа. Наконец, на дисплее возникло: 
“А помнишь, как мы тогда ели суп?” 
Продолжения не последовало. Джаред ушел со связи. 
Несмотря на то, что на этом их переписка закончилась, каким-то далеким, но отчетливым чувством Дженсен знал, что теперь все наладится. Он улыбался последним строчкам и думал о том, что мог бы позвонить Джареду, подтолкнуть к разговору, но в глубине души понимал, что не надо. Джаред не нуждался в подобном подталкивании. В памяти неслучайно всплыла история с кредитной картой. Джареду просто требовалось время. Время на осмысление, на осознание, на силы, чтобы говорить и смотреть в лицо. 
В его отсутствии даже нашлись свои плюсы. Дженсен тоже использовал это время, чтобы, собравшись с мыслями, обдумать дальнейшие планы. Слишком много всего теснилось в голове. 
Вдобавок ко всему, сложности возникли с медицинской страховкой. Хорошо, что Джеффри, который все еще оставался в больнице, но уже вполне оправился, помогал решать этот вопрос. То, что он работал в системе — в этом крупно повезло, бюрократических заморочек оказалось море. 
От Маккензи все случившееся с Дженсеном тщательно скрывали. Сестра до сих пор находилась в Бристоле, восторгов не выражала, но и не жаловалась. Наверное, это можно было считать хорошим знаком. 
В день выписки Майк и Пилот, блестя зубами в веселых оскалах, с театральными почестями усадили Дженсена в больничное кресло-каталку. Устроили из этого балаган. Тут же подтянулись остальные, обступили, загалдели. Катили Дженсена по коридору до самого выхода, выписывая пируэты колесами. Феллини пританцовывал, боксируя воздух. Лом был занят поеданием хот-дога с чили, на ходу он работал челюстями, наклонившись вперед, чтобы не закапать соусом одежду. Уже у дверей выставил остатки Дженсену, как предложение: мол, не голодный? Довольный его отказом, заодно конфисковал у Уолтера бутылку «Гиннесса», которую Пилот сходу отобрал, Майк в тот же миг выхватил у зазевавшегося Лома огрызок хот-дога и закинул в рот, после чего все они одарили друг друга мощными дружественными пинками. А когда за хохотом и открывшимися дверями обнаружился Джаред, все пятеро обменялись быстрыми взглядами. Во взгляде Уолтера читалась фраза: «Я же вам говорил». 
Джаред ожидал Дженсена у своего фольксвагена, прислонившись спиной к водительской двери. В руке он вертел спичечный коробок. Махнул этой рукой смазанным жестом, который выражал приветствие сразу всем, но с места не тронулся. 
Компания перекинулась с Дженсеном парой слов на прощание вместе с напутственными тычками в плечи, прежде чем двинулась прочь, и между ним и Джаредом оказалась пустая улица. 
Теплый день дышал запахом влажной земли и листьев — утром был дождь. Солнце блестело в лужах. Несколько секунд Дженсен постоял, рассматривая мокрый асфальт в бело-голубых клочьях неба. Потом прошел по улице до машины Джареда. Взгляд был прикован к его лицу — Джаред выискивал то слово, с которого стоит начать. Не нашел. Нервно втянул в себя воздух, смяв спичечный коробок в кулаке. 
От ощущения, как куда-то под сердце вливается в кровь странный вкус сладости его волнения, Дженсена начало вести. Сфокусировавшись на машине, он сунул руку в задний карман джинсов, а другой указал на выправленный и покрашенный черный автомобильный бок. 
— Выглядит лучше, чем до аварии, — услышал Дженсен свой приглушенный голос. 
— Ты тоже, — неуверенно произнес слева от него Джаред. — В смысле… лучше, чем после. То есть... Черт! — он ударил ладонью по двери, уставившись вдаль, не похожий на себя, глаза его блестели влажно и отчаянно. — Поехали отсюда быстрее, не могу я здесь... 
Забравшись за руль, Джаред открыл изнутри переднюю пассажирскую дверь, и Дженсен сел в машину. Перед этим он хотел спросить, куда они едут, но теперь не стал. Вытянул ремень безопасности и уже повернулся, чтобы застегнуть крепление, но в этот момент почувствовал какое-то неясное движение к себе. Он только успел вскинуть взгляд, прежде чем губы Джареда, сухие и горячие, прижались к его губам. Этот поцелуй, который длился мгновение, оглушил, как внезапный выстрел. 
Не открывая глаз, медленно отстраняясь, Джаред выдохнул: 
— Все. 
Выдохнул с таким облегчением, как будто испытал невероятное чувство освобождения от всего того, что долгое время сжимало ему горло. 
Потрясенный, Дженсен слегка провел по его скуле костяшками пальцев. Было так хорошо касаться его, просто касаться и не испытывать страха ни за него, ни за себя. 
— Ты должен кое-что увидеть, — хрипловато сказал Джаред и улыбнулся ему. — Только для этого мы должны заехать ко мне. 
Дженсен кивнул и откинулся в кресле. Смотрел сквозь лобовое стекло прямо в ослепительный летний полдень. Ему по большому счету было все равно, куда они едут. 

С прохлады лестничной клетки ввалились прямиком в душный полумрак квартиры. Джаред привычным жестом стряхнул кофту с плеч, и на какой-то миг Дженсену показалось, что не было никаких недель в больнице, не было драки на пристани, не было ссоры… 
— Проходи, — повесив на крючок свалившуюся кофту, Джаред выронил ключи. 
Дверь на кухню была закрыта. Но света, льющегося сквозь не зашторенные окна комнаты, оказалось достаточно, чтобы увидеть натянутую зигзагами веревку с висящими на ней треугольными флажками. Разноцветные, с каким-то ярким геометрическим рисунком, они придавали комнате праздничный, торжественный вид. 
Дженсен вынужденно моргнул, будто ожидая, что пока он будет смыкать веки, все увиденное исчезнет. А когда открыл глаза, снова проследил взглядом вдоль нарядной гирлянды. И только потом двинулся вперед, попутно рассматривая флажки, а заодно проверяя, из чего они сделаны. Глянцевая трикотажная ткань была не слишком ровно обрезана по краям. На лиловом фоне шли ярко-голубые полосы разной ширины и длины. Расположены они были тоже по-разному на каждом флажке — рисунок менялся хаотично. А вот причудливо изогнутые белые линии, которые никогда не повторялись, упорно казались фрагментами чего-то целого. Приглядевшись, Дженсен вдруг понял, что это. Четко и детально он увидел цифры. Номера. К ним мысленно добавилось остальное, и в тот же миг вся картина сложилась. 
Восторженное замешательство сменилось удивлением. Дженсен остановился, через плечо посмотрел на Джареда и недоуменно рассмеялся. 
Взгляд Джареда сделался неподвижным. 
— Что смешного? 
— Ведь это не твоих рук дело? — спросил тихо Дженсен. 
Направляясь к нему из коридора, Джаред покачал головой: 
— Нет. — Он тронул рукой воздушную конструкцию. — Я только развешивал. Это пацаны, которых я учу, тебе сделали. В знак признания. Взяли и искромсали свою футбольную форму, балбесы. Мне опять влетело. 
Они молчали до тех пор, пока Дженсен не откашлялся и не произнес еще тише, чем прежде: 
— Что же ты им такого рассказал? 
Он кинул мимолетный взгляд на Джареда, и тот усмехнулся, сделав неловкую попытку пошутить: 
— Про нас. — Джаред опять замолчал, может, ждал какой-то особой реакции, но не дождался. Неопределенно дернул плечами. — Как ты дрался, все. Да им по десять лет, Дженсен, ты для них рыцарь в сверкающих доспехах. Прискакал из Америки защищать честь ЭЗУ, самой крутой и безбашенной футбольной фирмы Англии... 
Какое-то время единственным звуком, раздающимся в комнате, было шуршание ткани под пальцами Джареда. 
В горле встал ком. Не зная, что ответить, Дженсен смотрел, как перед глазами покачиваются флажки. Выглядели они точно теми же, что и минуту назад, но отношение к ним теперь было, как к сентиментальной драгоценности, к тому, что вдруг связало Дженсена и незнакомых ему лондонских мальчишек, с которыми Джаред говорил о нем на своих уроках — и это все имело особенный, важный смысл. 
— А я теперь просто учу их футболу, — проговорил Джаред в сторону, надеясь, что его не слышно за скрипом шагов, но Дженсен услышал. Он испытывал настолько сильную мешанину чувств, что никак не мог унять дрожь. В ответ на нее по лицу Джареда промелькнула тень беспокойства. — Ты еще не совсем оклемался? Что с тобой? 
— Ничего. Обними меня. 
Джаред как-то заторможено закусил нижнюю губу. Потом осторожно взял Дженсена за плечи, точно опасаясь повредить что-нибудь резким движением. Но уже через секунду буквально сгреб его в охапку и прижал к себе так крепко, что Дженсен задохнулся. 
— Я думал, мы сначала поговорим, — теперь Джареда тоже пробивало крупной нетерпеливой дрожью, при этом он продолжал молча выкручивать в горстях его футболку, так что Дженсену не оставалось ничего, кроме как полузадушено выговорить: 
— Да я бы не прочь, Джаред, но посмотри на себя. 
— На меня-то чего? У тебя вот точно адреналиновый отходняк, можешь мне поверить. Что за волшебными пилюлями тебя кормили в этой больнице? 
— Понятия не имею. Знаю только, что весь зад искололи до синяков. Ты не пугайся. 
— Я... Да, но... А... 
— Вдохни поглубже, — посоветовал Дженсен, и Джаред, замерев на мгновение, плеснул ему в ухо тихим смешком: 
— Не могу, нечем. 
— Мне тоже. Расслабь клешни. 
— Не хочу, — полушепотом, через паузу. — Я многое изменить хочу, жаль, нельзя. Все время, пока тебя не было, думал, что будет, если ты умрешь, думал, что я буду делать тогда, и не мог себе ответить. 
— Ну. Перестань... Со мной порядок. Я живой, видишь? Совсем как новенький, — Дженсен не отрываясь смотрел, как во взгляде Джареда разгорается знакомый горячий голодный блеск, потом притянул его руку вниз, к паху. — И тут. Чувствуешь, какой он? 
Пальцы Джареда сжались на выпуклой, твердой ширинке. Сквозь зубы он почти прошипел: 
— Черт, Дженсен. С тобой совсем рехнуться можно. 
— А я соскучился по тебе — совсем рехнувшемуся тебе. 
— Я по тебе тоже. 
Еще несколько секунд они стояли и просто сорвано дышали друг напротив друга, пока Джаред не отступил к торцу шкафа, к которому вынужден был сразу прислониться, потому что Дженсен уже расстегивал пуговицы и молнии на их одежде. Спустя мгновение он начал слегка подталкивать Джареда вглубь комнаты, отчего тот стал перебирать ногами, спотыкаясь и путаясь в спущенных джинсах. Прекратил только после того, как освободил из них одну ногу. Но у него хватило соображения продолжать на ходу стягивать с Дженсена футболку, обнажая живот и грудь, прикасаясь дыханием и губами к открывающейся коже, продвигаясь выше, по соскам, к ключицам, растягивая удовольствие и себе, и ему тоже, и при этом успевая свободной пятерней тискать его зад, пока они не провалились сквозь сети флажков и не рухнули на диван. 
Дженсен прикусывал костяшки пальцев, чтобы не смеяться, глядя на то, с каким яростным нетерпением Джаред выпутывается из веревок, потом в два приема сдергивает через голову тенниску, обнажая размах плеч и длинную крепкую шею. Когда он наконец съехал вниз, прижимаясь губами к его вздрагивающему животу, Дженсен прерывисто выдохнул: 
— Какие-то два месяца назад я казался себе первым неудачником на земле. 
Выпуклый темно бордовый рубец шрама на его боку был немного похож на подкову. Начинался в нескольких дюймах слева под ребрами, слегка выгибался и приходил к конечной точке. Пальцы Джареда, которыми он обвел кожу вокруг, были непривычно холодными. Зато его прикоснувшиеся следом губы показались невозможно горячими. 
— Ты счастливчик, — сказал Джаред, поднимая лицо. — И я тоже. 
Он замолчал. Но то, что Дженсен видел, когда смотрел в его глаза — было намного сильнее и больше любых слов. Солнечный свет, бьющий в окна, ложился желтыми лентами через пол, подбирался к ногам, путался между их телами. Все, что происходило с ними на протяжении тех жарких минут, было размыто. Дженсен плавился где-то внутри, глубоко под кожей и мускулами, пока водил ладонями по покрытой испариной знакомой макушке, торопил и просил не торопиться, а Джаред отпускал его понемногу на каждом выдохе, но каждым вдохом брал назад. Они состояли из жадно сплетенных тел, распаленного шепота и солнечных бликов, когда Джаред окончательно присвоил его себе. 
Нормально выбраться из постели им удалось лишь час спустя. 
Джаред достал с полки пачку сигарет, на ходу прихватывая зубами светлый фильтр. Стоял возле открытого окна и смотрел на улицу. Курил и покусывал губы. Не оборачиваясь, он спросил: 
— Что ты решил? Что будешь делать дальше? 
— Вернусь в Штаты. Домой, — ответил Дженсен, одергивая вниз край только что надетой футболки. — Начну все сначала. Закончу, потом начну, — поправился он. — Прежде поеду в Стэнфорд, восстанавливать свою журналистскую репутацию. 
— Это дело, — Джаред не спорил, только затянулся сильней и напористо выпустил струю дыма в окно. — Правильно. Ты же стэндфордский парень, умный чувак... 
Дым медленно поплыл по воздуху, растворяясь сизым облаком. 
— Ну а ты? 
— Что я? 
— Не думал махнуть со мной? 
— А возьмешь? — заметно волнуясь, Джаред оглянулся. 
В его вопросе и взгляде было что-то неуловимо детское — надежда и ожидание — Дженсен еле сдержался, чтобы не присесть перед ним на корточки. Подходя сзади, он нашел его руку своей и крепко переплел их пальцы. Улыбка осветила его лицо. 
— Не поверишь, с удовольствием. 
Джаред слегка наклонился к нему, приглядываясь. 
— Ты правда хочешь, чтобы я был с тобой. Когда ты сильно чего-нибудь хочешь, у тебя глаза немного косят. 
Какое-то время оба молчали, слушая дыхание друг друга и слабый шум города за окном, наконец Джаред сказал: 
— Да, я думал махнуть, но... Нужно что-то решать со школой, с квартирой этой. Много всего. Потом... — он чертыхнулся, обжигая пальцы, прежде чем выстрелить окурок на улицу. — Гон со мной по жизни. Я уже смирился с этим, а как ты? 
Дженсен пожал его руку в своей руке. 
— Разберемся. Для начала, может, поменяешь свой фольксваген на Харлей, будешь меня катать. Я буду тормозом, — у него показательно дернулась бровь, и Джаред хохотнул: 
— Ты? Как-то я это плохо себе представляю. Но Харлей — это тема, точно. 
Предложение его явно заинтересовало, а Дженсен, увидев ту реакцию, которую ждал, добавил: 
— Еще можно просто работать, бегать в парке, выпивать вместе в каком-нибудь баре, смотреть кино с большой миской попкорна. Просто жить. 
— Научишь меня? 
Взгляд Джареда секунду оставался серьезным, но затем в нем мелькнул хитрый проблеск воспоминания, и Дженсен сразу понял его, поймал мысль. Поэтому в ответ не удержался от язвительного смешка, мягко поглаживая его ладонь большим пальцем. 
— Я согласен. Давай, пользуйся случаем. 

 ***

 

Сумеречная кухня озарялась только слабой подсветкой от вытяжки над плитой, весь остальной родительский дом был погружен во мрак. Солнце давно зашло, но Дженсену не хотелось включать свет. Ему нравилось сидеть в потемках и мысленно быть там, где вместо солнца — желтый свет конусных ламп, где пахнет кофе и апельсинами, а воздух насыщен дождем, где вместо звуков будильника его будят теплые губы и тычки настырного носа в макушку. Воспоминания об этом были настолько живы, что иногда казались чем-то почти осязаемым. 
Дженсен снова взял выцветший и потрепанный снимок, который нашел в коробке со старыми фотографиями перед отъездом из Лондона и забрал с собой. На нем Джаред, совсем еще малыш, стоит, раскинув руки, во дворе дома, где жил с родителями. Он смотрит на кого-то из них снизу вверх глазами, прищуренными от смеха, излучая ту настоящую, чистую любовь, которую видно в детях, которых любят. Зубы крошечные, щеки пухлые, забавные ямочки. Каштановые волосы, длинные, растрепавшиеся. В джинсовых шортах, лямки которых спали к коленкам, загорелый и босой, абсолютно счастливый. 
В полузабытьи Дженсен смотрел на фотографию, потом нащупал твердый рубец шрама под тканью футболки и убрал руку. Чем бы ни были ошибки, которые они совершили — шрамами на теле, взятыми и проигранными деньгами или брошенными в запале ссор словами — у них еще уйма времени впереди, чтобы их исправить. Целая большая прекрасная жизнь. 
Взгляд Дженсена переместился на пробковую доску над столом. Он купил ее специально, похожую на ту, что висела в лондонской квартире Джареда, новую, не напоминающую ни о чем. Помедлив, Дженсен прикрепил фотографию в центр доски. Первую фотографию, следом за которой обязательно появятся другие. 
Во дворе было темно. Лампочка на крыльце полукругом высвечивала зелень жасминовых кустов, что за три года разрослись и подобрались вплотную к дому. Проходя мимо, Дженсен провел по ним рукой и улыбнулся в темноте. Он был рад вернуться к обычной жизни, поэтому теперь наслаждался каждым моментом, понимая, что ему потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть ко всему заново, но это совершенно точно будет приятное привыкание. 
А сейчас ему надо было кое с кем встретиться. Из его прошлого остался один незакрытый счет. 

В ресторане под названием «Рай» музыка не сотрясала пол, не металась между стенами. Здесь тихо лились звуки классического фортепиано, призванные навевать особенную атмосферу, в которой пафос разносился даже на подносах. Приглушенный свет нужен был для того, чтобы люди с крупными капиталами расслабились, поглощая ужин среди болотно-серого натурального камня и бронзовых канделябров с застывшим, ненастоящим пламенем. 
Дженсену показалось, что он погрузился в стоячую воду. 
Протиснувшись мимо охранника, предварительно сунув тому под нос бейдж со своей старой журналистской аккредитацией, он остановился у входа в зал. Его спортивная куртка являла собой разительный контраст с вечерними платьями и смокингами, а скорбное лицо администратора намекало о неуместности нахождения в «Раю» в подобном виде. Но Дженсена это мало волновало. Его ищущий взгляд остановился на конкретном лице. 
Том Уэллинг утопал в одном из глубоких кресел, обитых бархатом цвета ржавчины. На низком столике — ведерко со льдом, бутылка шампанского, искрящиеся вином бокалы. Вокруг столика вместе с Уэллингом сидело трое таких же лопающихся от самодовольства приятелей. Дженсен видел их красные, как глина в Джорджии, шеи над воротниками белых рубашек, до него доносились их голоса, монотонные и приглушенные, слов не разобрать. Но все, что ему было нужно, он знал и так: Том отмечал получение гранта на развитие собственного бизнеса, выбитого для него всемогущим отцом. 
Дженсен стиснул правую ладонь в кулак, ощущая знакомый рефлекс. Затем заставил себя разжать ее, чтобы нащупать диктофон в кармане куртки, и быстро пошел по коридору, на ходу прикидывая, сколько ему здесь торчать. Полчаса, минут сорок — не больше. 
Уэллинг вышел в туалет через пятнадцать минут. 
Когда Дженсен распахнул дверь в кабинку, тот сидел на закрытом унитазе и тянул в ноздрю белую дорожку кокаина с крышки золотого портсигара. Посторонний звук заставил его вскинуть голову. В отупении Том посмотрел на Дженсена, шмыгнул носом, открыл рот и снова закрыл его. Потом оживился и тупо заржал. Он, несомненно, считал, что жизнь — забавная штука. 
— Дженсен Эклз? Это ты? Как привидение, в натуре. У-у-у! А чего не в Англии? Не прижился? 
— Я бы так не сказал. Ты обещал, что поможешь мне с работой. Я взял на себя твою вину в Стэнфорде, и ты обещал, что поможешь. 
— Ну-ну, и чего? 
— Это были твои наркотики, те, что нашли в моих вещах. Ты говорил, что теряешь больше, чем я. Обещал, что когда все уляжется, то пристроишь меня в теплое место. По-моему, время пришло. 
У Уэллинга вытянулось лицо. 
— Кто бы мог подумать! Всегда был тихий-тихий, как индейка перед Днем Благодарения, а тут права качать пришел. Ну мои, обещал, говорил. Но ты что, не видишь? Я сейчас занят. Позвони в мой офис, договорись с моей секретаршей о встрече. Завтра. А лучше послезавтра. А еще лучше катись к черту! — он махнул рукой, как веником, пренебрежительно указывая на выход. Фыркнул и потянул в ноздрю вторую дорожку. 
Дурь заживо сожрала его мозг. Дженсену оставалось только щелкать фотокамерой телефона. 
— Ладно. Тогда встретимся в полицейском участке. 
Дверь, больше не сдерживаемая его ногой, закрылась. Но практически сразу же распахнулась снова. Смысл происходящего все-таки прорвался к сознанию Уэллинга сквозь наркотический дурман. 
— Дай сюда! — он вывалился из кабинки, пошатываясь и делая захватывающие движения руками в попытке выхватить у Дженсена трубку. — Если ты… Если я захочу, я тебя в порошок сотру, в конверт засуну и отправлю в твою сраную Англию без обратного адреса. Если ты только скажешь правду… 
Дженсен заткнул его, коротко засадив ему кулаком под дых, и Уэллинг сразу закашлялся, опираясь на стену, сползая на пол. 
— Правду скажешь ты, Том. Пойдешь в Стэнфорд вместе со мной и скажешь, если не хочешь делу широкой огласки. 
Включенный диктофон повторил весь записанный разговор между ними от начала и до конца. 
Склонившись над Уэллингом, Дженсен навесил над его лицом свой кулак, и тот с трусливой покорностью уставился на него. Его шелковый галстук-бабочка сбился набок, а платок торчал из нагрудного кармана, как ослиное ухо. Жалкое зрелище: трус, признавший власть сильного, и жертва собственной глупости. 
— Рай для всех одинаковый, а ад у каждого свой, да Уэллинг? — улыбка растянула губы Дженсена едва-едва. 
Он опустил руку, выпрямил спину и отступил. Он хотел получить доказательства своей невиновности и он их получил. Больше ему нечего было здесь делать. 
Дверь ресторана захлопнулась за спиной, когда Дженсен вышел на свежий воздух, и безлюдная улица повела его мимо притертых вплотную домов. Гулкое эхо шагов блуждало, отражаясь от бетонных фасадов. Полночь уже миновала, и город как будто вымер. Ни одного человека. Город принадлежал Дженсену, ему одному. Он следовал за чередой мелькающих в голове воспоминаний, думал о сбывшихся надеждах, обо всех утраченных иллюзиях, о людях, которые были рядом, и о времени, которое изменило его навсегда. Времени, которое врезалось в сердце, брало за живое. 
Чувствуя, как с каждым шагом все горячее, все теснее становится у него в груди, Дженсен победно вскинул руки и запел: 
— Я надуваю мыльные пузыри, 
Красивые мыльные пузыри и отпускаю! 
Они взлетают в небеса 
И исчезают, как мои мечты!.. 
Эхо множилось фантомными голосами. Незримо Дженсена окружали друзья: шел Пилот, обнимаясь с Феллини и Ломом, шел, распрямив плечи, Майк, шел, гордо вскинув голову, Уолтер. 
Рядом с Дженсеном невидимой тенью, плечом к плечу, шагал Джаред. 

Он прилетел только почти через месяц, первым утренним рейсом. У него что-то не получалось со сдачей квартиры в аренду. А Дженсен, наверное, просто извелся, поэтому оказался в аэропорту на полтора часа раньше времени, так что к тому моменту, когда самолет из Лондона приземлился, приканчивал в кафетерии четвертую чашку кофе. 
Верил и не верил, издали увидев Джареда среди пассажиров, выходящих в зал прибытия, — до мельчайших деталей знакомая фигура в золотисто-теплом рассветном потоке. 
Джаред тоже его увидел. Улыбка на заспанном лице мелькнула и исчезла, как акулий плавник на общественном пляже. Чистый вызов. Джаред прилетел в Америку не сдаваться. Прилетел со своим отдельным умением жить, готовый бороться и побеждать. И, господи, если бы он только знал, как же Дженсену его не хватало!.. 
Дженсен не успел понять, для чего Джаред остановился, почему перестал катить за ручку свой чемодан и зачем достал телефон. А секундой позже на мобильник пришло смс: 
“Не вздумай бежать и кидаться мне на шею”
Всем своим видом давая понять обратное, Джаред с усмешкой бросил короткий взгляд в сторону. Через мгновение скинул к ногам свой рюкзак. Стоял и смотрел на Дженсена глазами того малыша со старого фото, смыслом всего, что случилось с Дженсеном за последнее время и что случится еще. 
Смех поднимался вверх от самого сердца, заполнял горло и сам слетал с губ. 
Дженсен сорвался и побежал, глядя, как Джаред раскинул руки.



Сказали спасибо: 39

Чтобы оставить отзыв, зарегистрируйтесь, пожалуйста!

Отзывов нет.
Логин:

Пароль:

 запомнить
Регистрация
Забыли пароль?

Поиск
 по автору
 по названию




Авторы: ~ = 1 8 A b c d E F g h I J k L m n o P R s T v W X y z а Б В Г Д Е Ж З И К м Н О П С Т Ф Х Ч Ш Ю

Фанфики: & ( . « 1 2 3 4 5 A B C D F G H I J L M N O P R S T U W Y А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я

наши друзья
Зарегистрировано авторов 1352