ГлавнаяНовостиЛичная страницаВопрос-ответ Поиск
ТЕКСТЫ
1787

Мотыльки в темноте

Дата публикации: 12.04.2017
Дата последнего изменения: 12.04.2017
Автор (переводчик): libela;
Пейринг: Дженсен / Джаред;
Жанры: ангст; АУ; драма; первый раз; юст;
Статус: завершен
Рейтинг: NC-17
Размер: миди
Саммари: Два копа, одна на двоих работа и две одержимости.
Глава 1

«То, что мы ищем, тоже ищет нас». Так всегда говорила Дженсену жена. Когда у него еще была жена. «То, что мы ищем, тоже ищет нас. Некоторые долго и сложно. Тебе достаточно просто завернуть за угол». 



Рация сообщает о стрельбе в ночь на исходе субботы. Типичный закоулок африканского гетто: граффити на мусорных баках, тьма, неон, грязь. 

— Я убью ее, — говорит человек из-за угла. Черный человек в джинсах и майке с маленьким ребенком на руках. К детскому виску в спутанных кудрях волос приставлено дуло. Девочка молча обнимает плюшевого медведя, сверкая белками огромных глаз. Человек говорит: — Я убью ее, как убил ее шлюху мать, и она будет приходить к тебе в кошмарах. Каждую ночь, пока ты не сдохнешь, сраный коп. 

Дженсен не смотрит на ребенка, когда выставляет ладони вперед, чтобы показать, что он безоружен. Чтобы этим жестом предупредить движение курка. Он проходит очередной личный ад за миг до того, как ударяет пуля. За миг до того, как он пытается сказать «нет». 

Дженсен видит, как умирает черный человек: грязный закоулок, разрывная пуля в голову, мозги в клочья.

Дженсен видит, как почти синхронно с падением трупа Джаред подхватывает на руки ребенка. Плюшевый медведь летит вниз, медленно, словно воздух вдруг загустел, словно все под водой. Детский крик разрывает пленку воды и барабанные перепонки. Девочка кричит, вцепляясь в шею Джареда, долго, пока не срывается на хрип. 

Парамедики прибывают с опозданием в четыре минуты и не могут разжать ее пальцы, прежде чем начинает действовать транквилизатор. Все это время Джаред пытается успокоить ребенка. 

Все эти четыре минуты Дженсен представляет Джареда, который без колебаний выстрелил, но промахнулся. Джареда, который думал, что с этим миром явно что-то не так, но он все исправит. Джареда, который мотыльком летел спасать мир, но навсегда застыл в смоле момента. 

Дженсен думает, насколько стали бы дольше их разговоры в этом случае, когда появляются офицеры из криминального управления округа. Как всегда вовремя, чтобы подчистить срань. Они рассеиваются по периметру: один остается внизу, двое поднимаются в квартиру. Дженсен оставляет их с трупом молодой негритянки и выходит на лестницу, выгоняя из легких сырой, медный воздух. 

На улице криминалист с судмедэкспертом осматривают тело, попутно переговариваясь с Джаредом. Под дискотечное мигание красно-синего застегивают пластиковый черный мешок. Его грузят в «Скорую», чтобы отправить в морг. Второй труп в мешке — на подходе. Все почти как в кино, только по-настоящему. Впрочем, Дженсен не считает сравнение слишком удачным. Это не будет криминальным расследованием похожим на те, о которых любят снимать сериалы. 

Их патрульная машина убирается восвояси. Они убираются из квартала, который ночью выглядит сплошной задницей мира, заселенной африканскими нелегалами. Если бы не регулярные рейды сюда, можно было бы поверить властям, что проблемы с ними как-то решаются. В реальности до этого локального апокалипсиса никому нет никакого дела. 

— В следующий раз переоденься в штатское и намажь лицо черным гримом, чтобы не жаться по стенам, — говорит Дженсен, чтобы разбавить молчание. Чтобы начать. Чтобы понять, что сквозь дерущую горло злость в голос не пробивается дрожь. — Действовал бы так же, если бы у него на руках был твой ребенок?

Несколько мгновений кажется, что Джаред всерьез обдумывает его слова. Он по-прежнему сосредоточен на воздухе прямо перед собой, когда отвечает: 

— Я все сделал правильно. Есть инструкции. И теперь я хочу быстрее смыть с себя чужие мозги, если ты не против. Если только ты не хочешь случайно запачкаться. 

Ссыкло, имеет в виду он. 

Я убил черномазого гада и мир стал белее, имеет в виду он. 

Дженсен имеет все, что имеет Джаред. 

Дженсен давит газ в пол. Звук полицейской сирены режет слух и ввинчивается в голову долгим протяжным нытьем. Машину кидает на неровной дороге, как на батуте — вверх-вниз; потолок, опускаясь, тычется в макушку. 

Чертова работа! Чертов Джаред-мотылек, которого ненавидеть проще, чем работать вместе. Дженсен не летает больше, чего непонятного? 

Поворот. 

— Что он с ней сделал? С матерью девочки? — Джареда относит к окну, он подтягивает ворот форменной рубашки так, чтобы скрыть синяки от маленьких детских пальцев. Дженсен видит это краем глаза, машинально отмечая про себя, как тяжело дышит Джаред, как у него подрагивают руки, как он глядит мельком, искоса. — Я слышал, что в квартире было много крови. 

— Жертвы домашнего насилия редко умирают быстро. 

— Гребаный психопат. Ублюдок. 

— Он видел, что я безоружен, вряд ли он стал бы стрелять в ребенка. 

— Он бы стрелял в тебя. 

— Неизвестно. Научись видеть не только буквы инструкций, они абсолютно бездушны. 

— Ого. Был слепым — и все шло лучше некуда, а потом навернулся на ровном месте и прозрел? 

— Не твое дело. Главное, что этого нигера не сдвинуло с места, и ты вышиб мозги ему, а не девочке. Не хочешь представить обратное? 

— Нет. 

— Представил, значит. Ты давно женат? 

— Три года. Почти четыре. 

— А сколько сыну? 

— Три. Останови машину. 

Джареда рвет. Выворачивает запоздалой реакцией и дешевым дерьмовым кофе. 
Даже странно. Дженсен был уверен, что мотыльки питаются нектаром. 


Мотыльки липли к круглому фонарю перед дверью, в прошлой жизни, где жена ждала вечером дома и готовила ужин. Ужин скидывала в мусорное ведро. Дженсен находил его утром немым укором. Или ночью — если приходил. Однажды жена ушла раньше, чем он вернулся. Ужина не было, и ведро было чистым, как стальной стол в морге, после того как его тщательно вымоют с порошком. Чистым и пустым. Пустота оказалась страшнее. Дженсен смотрел в нее больными глазами полными колких стеклянных осколков. Он пытался вспомнить, когда в последний раз протягивал руку, чтобы коснуться жены и поцеловать в щеку в приветствии. И не мог. 
Будто когда-то бывает по-другому, если ты женат на своей работе. 




Тараканьей морилкой несет от истертых плиток паркетного пола. На столе, заваленном стопками переполненных папок, вращает лопастями скособоченный вентилятор. Пластиковые ящики с газетами разного вида и давности громоздятся вокруг видавшего виды шкафа. В кабинете инспектора нет ничего, чтобы на ум пришло слово «аккуратность». Кабинет — отражение его хозяина Эрика Крипке, который сидит за столом и листает бумаги, то и дело слюнявя указательный палец. Бумаге он доверяет больше, чем электронике. Ему почти удается игнорировать эволюцию и двадцать первый век за немытым окном. 

— Что, уже отчет? — буднично бубнит он, не отрываясь. 

— Нет. Я еще на дежурстве два часа. Эрик, забери его от меня Христа ради, пока я не сбежал нахуй из города и не поселился где-нибудь в доме у озера, — заявляет Дженсен с порога, чтобы увидеть блеснувшую лысину и услышать ворчливое: 

— Ну чего ты кричишь, он же за дверью и наверняка все слышит. 

— Он не слышит. Он уже пострелял, смыл с себя ошметки чужой головы и сейчас дрыхнет в машине. — Дженсен подходит к столу, нависает над ним, твердо упираясь руками, чеканит: — Две недели, пять дежурств, сто двадцать часов. Он ведет себя так, как будто ему нечего терять в его жизни. Я видел много проблем, немного смертей, но такой самонадеянности — никогда. Мне хочется завинтить его в смирительную рубашку. Я не знаю, чего от него ожидать и не собираюсь больше быть ему нянькой. Он меня нервирует. Нет, он меня заебал сил нет! 

Крипке бурчит, тихо, себе под нос, то есть почти Дженсену в лицо. Круглолицый. Рот — две узкие бледные полосы, маленькие глаза как присоски. Короткие пухлые пальцы вертят многострадальный «паркер». 

— Джаред хороший парень, молодая кровь, рвется в бой, ты чего как с цепи сорвался? Ну-ка, давай от обратного. Расскажи мне, что ты будешь делать в доме у озера? 

— Ловить рыбу и жрать. Жрать и ловить. Черт подери, не знаю! 

— Вот именно. Ты хочешь, чтобы я тебе помог? 

— Мечтаю. 

Молчание — как ритуал. Это молчание Эрика Крипке, перед тем как старомодно смутиться. Перед тем как ручка со смачным щелчком вылетает из инспекторских пальцев. Кажется, специально. Нет, не кажется. Некоторые вещи Дженсену до сих пор не решаются говорить, глядя в глаза. 

— Тогда послушай добрый совет. Твой этот… гм, невроз, — кряхтение Крипке доносится из-под стола. Он съезжает туда целиком и делает вид, что с усердием ищет ручку. — То, что ты испытываешь некоторое затруднение с тем, чтобы нажать на спусковой крючок — это все ерунда. Тебе надо налаживать личную жизнь, дружище. В этом ты как раз можешь брать пример с Джареда. 

— Непременно. А вопрос с напарником… 

Когда до Дженсена вдруг окончательно доходит добрый совет начальства, он врастает по пояс в какой-то северный полюс. Нянька — не он. Джареда приставили к нему нянькой. Джаред — пример во всем. 

Крипке выныривает из-под дрейфующих льдов одной головой и шеей, как морж, и кидает на столешницу ручку. 

— Дженсен. Ты ведешь свой самолет прямо к цели и вместе с ним взорвешься, поэтому… 

— Не надо. Я все понял. 

С грохотом хлопает дверь, сыпется известка. 




Через три часа Дженсен дрочит в душе. 

Он стоит к стене лицом, упираясь в нее левой рукой и трахает свой кулак. Вода сильным горячим напором бьет в спину, разбиваясь на мелкие брызги. Удушливый пар застревает в гортани. Дженсен часто, поверхностно дышит, прислонившись лбом к кафелю, и пытается довести себя до разрядки. Пытается слить напряжение. Облегчиться. Забыть. 

Забыть. Забыть. Забыть. 

«Я все сделал правильно», — звучит голос Джареда в его голове. 

«Прекрати убивать себя, Дженсен, — второй голос — Эрика. — Я уверен, что ты со всем справишься». 

Дженсен не смог сделать правильно. Он не справился. Нет. В загнанном, почти отрезанном от кислорода сознании, под закрытыми веками опять происходит непоправимое, страшное… 

В центре торгового зала мельтешащие люди вдруг застывают, словно парализованные. Шепот, целый хор испуганных вскриков. И мальчишеский крик, истошный, надрывный: «Эй, вы! У меня пистолет! Ну, кто мне теперь скажет, что я живу неправильно?! Ты?! Ты?! Ты?!» Парень мечется и орет, наставляя оружие на людей. Он сеет вокруг себя давку и панику. Что делать?! Что с этим делать?! В ушах гудит многоголосье звуков: громкие возгласы, металлический скрежет от столкновений тележек, топот ног, детские вопли. В глазах рябит от бесконечно тасующейся мозаики лиц. Взгляд на пределе сил удерживает лицо подростка, который заходится криком: «Не подходи, убью!» Щелчок предохранителя. Что-то грохает в воздухе… Выстрел?!. Джаред опускает вскинутую руку, и ткань на футболке мальчишки стремительно наливается алым… 

У Дженсена ватно слабеют колени. В мочевом пузыре щекочет постыдно и нестерпимо назойливо. Щекотка, сладкая и соленая, зудит так мучительно, что выжимая ее из себя, Дженсен не понимает, спускает он или мочится. 

Растопыренные пальцы царапают стену. 

«Представленная на суде реконструкция событий, доказывает, что это не было применением огнестрельного оружия сверх меры». 

Полотенце на плечи. 
Пару бутылок с кухонной полки. 
Комната разматывается до размеров Вселенной. 
Беспамятство. 




Утро — мутное, похмельное, злое. Боль в затылке мешается с раздражением, как вчера виски с колой. Вчера было лучше, когда выпивка смыла из заточения комнаты в космос, и звезды плавали в небе сонными белыми рыбами. 

Сегодня — это просто сегодня, в котором Дженсен опять замурован в своей квартире. 

На комоде напротив кровати тикают часы — тик-так-тик-так. Наподобие древней пытки, когда тебя привязывают к стулу в изолированной камере на долгий срок, а с потолка на темечко капает вода — кап-кап-кап-кап. В результате любой слетает с катушек. Потому что нет вариантов-нет вариантов-нет вариантов. 

Блядь. 

Дженсен смотрит на часы, плотно сжав губы и сложив руки на груди, с чувством, что вчера, пока он дрочил, ему подселили в голову постороннего. Он не понимает, как пролез в его воспоминания Джаред. Он вообще ни черта не понимает. Если попытаться не обращать внимания на тиканье часов, почему-то вспоминается вчерашний душ, становится жарко и тяжело, и в яйцах дергано как-то тянет. Как будто часы теперь тикают там, зато в ушах стоит ровный постоянный гул. 

Нет вариантов. Блядь. 

Дженсен сглатывает, заставляя себя подняться. Он доходит до кухни и встает перед кофеваркой. Он засыпает кофе в воронку фильтра. Он хочет кофе. Это все. 

Нет, не все. Трезвонит телефон. 

— Дженсен, привет, это Джаред. Я насчет того, что вчера заснул в машине. Тут такое дело, не хотел бы по телефону. Можно я поднимусь? Я тут рядом с твоим домом. 

— Нет, нельзя. 

— Тогда… У меня к тебе просьба. Даже если ты меня специально не будил, ты не сообщай об этом в отчете, ладно? Все-таки два часа — не пять минут. Я понял, что ты эти два часа кайфовал, но Крипке говорил глаз с тебя не спускать, а я… Не знаю, как вышло. У меня тут ребенок болел, наверно ухайдакался с ним. В общем, мне обещали премию через месяц, жена уже все распланировала — куда-чего… Не важно. Если ты сообщишь, я боюсь, что премия обломается, вот и все. Я понимаю, что ты не должен, но просто личная просьба. А? Ты меня слышишь? 

— Да. 

— Я не понял, «да» — это «хорошо»? 

— Это «да». 

— Спасибо. Ну… увидимся. 

Дженсен держит трубку в руке так, как будто хочет разломать ее в пыль. Он слушает гудки, в ушах стучит кровь — бум-бум-тик-так-кап-кап. 

Нет вариантов. 

Есть вариант. Вместо кофе Дженсен пьет аспирин. 




— Сиди спокойно. Прижми бинт крепче, сейчас заклеим. Да не трепыхайся ты, мотылек. 

— Отвяжись от меня с этим «мотыльком», понял? Играй дальше в доброго доктора. 

Это уже через два дня. Увиделись. 

У Джареда резаная рана на левом плече. По его руке течет кровь, редко капает с пальцев на серую дорожную пыль, собираясь как ртуть. Солнце, повисшее над заброшенным складом, жарит в его голую спину. Джаред сосредоточенно потеет, сидя на перевернутой бочке в одних брюках и бутсах, с лицом от которого дохнут добрые феи, явно желая сказать что-то еще. Но не говорит. 

Время от времени на его поясе оживает рация шипящим извержением звуков. Как прослойка между напряженным молчанием и резкостью слов: громкость в плюс, четкость в минус. Дженсена устраивает. 

Он достает из аптечки медицинский клей, выдавливает из тюбика содержимое и ведет вдоль пореза, разглядывая его вблизи. Бритвенное лезвие частично прошло по груди, прорезав мышцу плеча — не смертельно, основные кровеносные сосуды не задеты. Клей стянет края рассеченной кожи защитной пленкой, в больнице наложат несколько швов. Жить будет, герой. 

— Если по-другому не доходило, может быть, так дойдет, — говорит Дженсен вслух. — Нечего было лезть. 

На скулах Джареда перестают играть желваки. Его блестящее от пота лицо моментально оказывается в нескольких дюймах от лица Дженсена, зрачки блуждают колючими игольными остриями. 

— Ты знал, что этот ублюдок меня порежет, сам только что подтвердил. Знал и выжидал специально. 

— Чушь собачья. Я только имел в виду, что этого стоило ожидать. 

— Вот я и говорю, что тебе доставляло большое удовольствие — ждать. 

— Да. Меня забавляют люди из страны непуганых идиотов. Тихо! Не дергайся, сказал. 

— С-ссука, хренов латинос! Еще и рубашку мне запорол! 

— Не ори. Не кажется, что с тобой уже говорят сверху? В бога веришь? Жалуйся Ему. Куда ты все время лезешь? Кино пересмотрел? Мочилово, рубилово, спасти проститутку, выбить из парочки мексиканцев парочку грязных секретов? 

— Отвали, всё, хватит, — рубит Джаред. Он с неприязнью отшатывается, стягивает заляпанную кровью рубашку, которая перекинута у него через правое плечо, и обтирает ей лицо. 

— Всё так всё. Останешься без повязки. — Дженсен неторопливо складывает лекарства обратно в аптечку. Его не выводит из равновесия ни брошенное через губу «отвали», ни «добрый доктор». Все вытесняет удовлетворение от того, что Джаред получил свое. Испытанное на собственной шкуре лучше нравоучений. Надежнее вправляет мозги. 

Он обводит глазами площадку, заваленную штабелями железных бочек и грудами старого кирпича. Земля под стеной приплюснутого ветхого строения с наполовину провалившейся крышей усыпана окурками, одноразовыми шприцами и пустыми бутылками; стекло хрустит под подошвами, когда Дженсен выбрасывает туда использованные бинты. 

Из всех районов, которые бесят его одним только своим существованием — район у верфи в Хантерс-Пойнт, куда полиция редко суется и вообще делает вид, что все происходящее здесь ее не касается. Зайти с другой стороны зеленого сквера, и в нос ударяет запах гнили и разложения, а песочница в забавный горошек сменяется на огороженный ржавой сеткой двор-склад, заставленный стогаллонными бочками из-под жидкого топлива. Разница примерно такая же, как между детской книжкой-картинкой и рисунками миллеровских комиксов. Фасад — обманка, а за ним с изнанки «Город грехов». 

Здесь некоторое время назад Джаред и попер своей крутолобой башкой из машины. Прямо на мутный взгляд и разболтанную походку двух мексиканских юнцов, с пальцами унизанными кольцами и с тлеющей дурью в глазах. «Что вы делаете?! Отпустите!», — голосила зажатая между ними девица, широкобедрая, в платье смелого покроя и с вульгарным макияжем. Ее тащили в сторону склада, а она сопротивлялась, дергаясь и потрясая тяжелой грудью. При этом все трое были довольны жизнью, это ясно читалось по лицам. 

Дженсен предпочел не вмешиваться в любовные игрища, но у Джареда было другое мнение на этот счет. Через пару минут «спасенная» шлюха светила коленками из патрульной машины, пока Джаред обыскивал мексиканцев, раскоряченных у капота. На ее томную стрельбу глазами в сторону Джареда один из них, тот, что пониже, коренастый и обритый наголо, отреагировал перекошенной рожей, предвещающей мало хорошего. Дженсен смотрел на его нос, сломанный в драках, и знал, что обыск ничего не даст — не тот случай. Как такие парни вместо оружия носят во рту бритвенные лезвия, Дженсен знал тоже. Он пристально следил, как бритоголовый отвечал на вопросы нехотя, через силу, а когда Джаред его отпустил, на прощание гадливо ухмыльнулся и небрежным жестом словно снял с языка невидимый волос. Блеснули кокаиново-белые зубы. Блеснула полоска стали. Рука бритоголового уже распрямилась пружиной, когда Дженсен врубил ему по сгибу локтя дубинкой. 

А потом происходящее склеилось — оно материлось, выло, визжало, бежало, рвалось из рук и проклинало. 

Джареда порезали по собственной глупости. Дженсен его удерживал от следующей глупости, не давая пуститься в преследование. Держал, чтобы не рыпался и затух. И вот теперь, он сидит и разевает рот, стуча задником бутсы о бочку. 

Фраза, удар. Фраза, удар. Фраза, удар. Как будто в голову вбивают железные сваи. 

— … и это поинтереснее, чем кино. Ты же продвинулся до лейтенанта, Дженсен. А потом застрелил пацана с игрушечным пистолетом. И теперь ты снова патрульный, как какой-нибудь коп-новичок. Но тебя же не понизили? Нет, сам перешел. Ходишь в рейды, где надо стрелять, а стрелять не можешь. Я все думал, за что ты меня так не любишь. Потом понял — я мешаю тебе умереть. Ведь одно дело спиться или повеситься дома. И совсем другое дело геройски умереть на службе. Есть разница, а? 

Все то время, что Джаред говорит и стучит по железу, Дженсен смотрит в ржавую сетку ограды, мысленно разбирая и собирая глок: тридцать четыре детали, одна минута на разбор, минута десять секунд на сбор. Если Джаред продолжит в том же духе, он получит в зубы. 

— Или, по-твоему, все теперь ходят с игрушечными пистолетами? 

Видно, как с той стороны ограждения ветер поднимает сухое перекати-поле и гонит вдоль доков по растрескавшейся корке земли. Воздух, который пахнет тиной и близкой водой, проталкивается в легкие вместе с пылью. 

Дженсен откашливается и вытирает рот. Его губы кривятся в горькой усмешке. Он поворачивается резко, но его голос звучит замедленно: 

— Здесь я тебя бить не буду. Спарринг в спортивном зале. Когда заживет плечо. 

Джаред морщится то ли от слишком яркого солнца, то ли таким способом лишний раз демонстрирует свое презрение. 

— Горю желанием. Ты лучше ешь больше своих витаминок, Дженсен, пока крыша совсем не съехала, как у капрала из моей бывшей части. Мужик войну вспомнил после развода: дом напалмом спалил и сам чуть не спалился. А у тебя и развод, и убийство. Мне жаль. Хотя нет, что я говорю. Мне не жаль. 

Он слезает с бочки, как ребенок с качелей, и тягуче сплевывает себе под ноги, перед тем как направляется к машине. 

Рана на его плече, стянутая тонкой ссохшейся пленкой, лопается, растревоженная движением. Из нее снова начинает течь кровь. 

Надо в больницу. 




— Ну, пиздец, — говорит Джаред вместо приветствия. 

И чтобы быть понятым верно, добавляет: 

— Воняет. 

— В подворотнях лучше, — мрачно замечает Дженсен. 

В нос бьет застоявшийся запах пота, синтетических матов, резины и металла от тренажеров — спертый, тяжелый воздух. 

Они в спортивном зале тренировочной базы. Зал пустой, и свет тусклый — все курсанты сейчас на занятиях. 

На Джареде черные свободные штаны и майка, спереди которой белыми буквами отпечатано «Полиция». Майка сидит на нем так, что надпись на широкой груди кажется рекламной растяжкой. Реклама из тех, что попадается на глаза каждый день по тысячу раз — вроде слово знакомое, а смысл ускользает. 

Дженсен стоит одетый отражением Джареда, глядя, как тот подходит и скидывает сумку на пол: лямка ползет вниз по руке, напоказ отставленной в сторону, пока не сваливается с ленно свешенных пальцев. Сумка падает, будто с тихим выдохом оседая мешком возле матов. 

Джаред не высказывается по поводу того, насколько неприязненно наблюдает за этой демонстрацией Дженсен. В молчании он раздумывает еще несколько секунд, прежде чем протягивает руку. 

У него хорошее рукопожатие и приятная ладонь — крепкая, сухая, теплая. Но это ничего не отменяет. Это из того, что запомнилось в самом начале, когда Крипке привел его познакомиться с напарником. «Никаких обращений по форме», — сказал тогда Дженсен, а Джареду не нужно было повторять два раза. Он исполнил команду «вольно» так, будто у него из спины выбили один лишний позвонок, и с тех пор тот больше никогда не вправлялся. 

Сейчас он отнимает и заводит руку за спину, с армейской выправкой делая шаг назад. К вежливости это не имеет никакого отношения. Его губы вздрагивают в нехорошей улыбке. Голос — точно рассчитанная смесь подчинения и насмешки: 

— Сэр. Убьете и сядете в одиночку. Двадцать лет и четыре стены. Выпить нельзя, умереть нельзя. Подумайте, сэр. 

Дженсен думает, что с таким, как Джаред, требуются тонны терпения, или его надо ломать сразу, наглухо. Дженсен думает, что ему это так же не нужно, как и сама необходимость тратить на это силы. Все, что нужно: вколотить в эту большую бунтарскую голову, что команда «вольно» и вольности — разные вещи. 

Он смотрит на припухшую горизонтальную полосу пореза, с которой только вчера сняли швы, и Джаред дергает плечом, как будто чувствует прикосновение физически. 
Они встречаются глазами. 

— А ты умеешь заводить друзей. 

— Так точно, сэр. Хотите поболтать? Расскажете, как выбирали между сотней людей и одним двинутым парнем? 

Вместо ответа Дженсен бьет ему под грудину и сразу с бокового удара — локтем в лицо, так что Джареда пьяно мотает в сторону, его относит на шаг назад, он хватается за челюсть, встряхивает головой. 

Дженсен в бойцовой стойке следит за каждым его движением, он ждет его нападения, он видит, как сжимаются его кулаки. Но Джаред только шагает вперед и ближе, встает напротив и выпрямляется во весь рост. Просто стоит и смотрит, медленно вытирая сжатой в кулак рукой кровь с подбородка. 

— Вы отличный рассказчик, сэр. Расскажете теперь, как вы перепутали выстрел с… ох-хх... рассбившшшейссся… кх… банкх… банкой? — Джаред надсадно сипит и откашливается, сгибаясь почти пополам от того, что кулак Дженсена снова врезается ему в солнечное сплетение. 

— Смени тему, — цедит Дженсен. — Не зли меня. 

Медленно разгибаясь, Джаред выглядывает тяжело из-под бровей. 

— Зачем бы мне? Кх... Я, может, только в настоящую дружбу поверил. Так расскажете, сэр? 

Ярость вспыхивает, ослепляя. Дженсен рубит ребром ладони ему под ребра и с полуразворота наносит удар ногой под колено. На глазах лицо Джареда багровеет, его начинает заваливать вперед, тяжелую голову клонит вниз, он почти падает на Дженсена, но в ту же секунду без замаха, резко вбивает кулак ему в печень, одновременно толкая в грудь всем телом. 

Шибает, как от оголенных проводов, в обе стороны — они разлетаются, шипя и матерясь сквозь стиснутые зубы. 

Боль еще доцветает у обоих на лицах, когда их снова кидает друг к другу. Джаред успевает выставить блок, перехватывает руку Дженсена, занесенную для очередного удара, и берет ее на излом, так что слышно, как хрустят суставы. Короткий рывок — и Джаред оказывается у Дженсена за спиной. Шею в стальном зажиме запирает локоть. Подсечка. Короткий момент падения, следом за которым внутренности как будто встряхивает, щелкают зубы, и привкус железа наводняет рот. Джаред рвет Дженсена назад и вверх, придушивая и перетягивая на себя, когда они вдвоем рушатся на маты. У Дженсена на пару секунд темнеет в глазах. Горячим телом, как металлом, обжигает спину, рваным свистящим дыханием — ухо: 

— Хуево, Дженсен… как же хуево… — Джареду не хватает ни голоса, ни воздуха, — убил… из-за банки, которая… свалилась с тележки… Арахисовое масло?.. Что там было, а?.. 

Дженсен хрипит, извивается и выкручивается, отчаянно стараясь разбить захват, но жилистые руки окаменели — он не может разжать замок. Не может, пока не понимает: обмякнуть. Маневр срабатывает, хватка слабнет, и Дженсен дергается в сторону, сваливаясь на маты. Его тут же отбрасывает на спину, он хочет перевернуться, но Джаред держит крепко, вскарабкиваясь на него, не позволяя вырваться. Сцепившись, они катаются по полу, каждый — в тщетных попытках удержаться сверху, слепляются в комок напружиненных, жарких тел. Дженсена окунает и крутит в этой липкой борьбе, как в кипящем вареве. В тот момент, когда ему все-таки удается подмять Джареда под себя, голову рвет единственной мыслью: бить, пока его лицо не станет кровавой массой. Задыхаясь, он наваливается сверху всем весом, вдавливает локоть Джареду в грудь, прижимает его плечи к полу и бьет. Методично поднимает и обрушивает кулак, вмещая в удары всю злость. Расчетливо. Остервенело. 

— Хочешь знать, что там было? 

Удар. 

— Подросток, который запутался. 

Удар. 

— Я убил его ни за что. 

Удар. 

— Я думал, это конец. 

Удар. 

— А это было началом. 

Удар. 

— Почему там оказался я? 

Удар. 

— Почему не ты? 

Удар. 

— Ты бы сказал, что все сделал правильно. 

Удар. 

— Ты бы не думал, что нихера нельзя изменить. Изменить. Изменить. 

Удар. Удар. Удар. 

Во рту бьется язык куском бесполезного мяса. Сердцебиением разрывает виски. Перед глазами все расплывается в красном дрожащем мареве. Секунду Дженсену кажется, что он давно размозжил Джареду голову… 

Но Дженсен просто бьет в мат, распластав Джареда под собой, с такой бессмысленной яростью, что кажется еще немного — и он проломит пол рядом с его головой. И что-то есть еще во всем этом неправильное... Дженсен не понимает, что именно, пока его сознания не касается: Джаред не оказывает сопротивления, не шевелится, не пытается ни напасть, ни отбиться — ничего. Натужно дышит, крепко сжимая предплечье Дженсена, влажные волосы облепляют пылающие жаром щеки и лоб, его глаза не зажмурены — подрагивающие веки лишь наполовину прикрыты. И когда он раскрывает спекшиеся губы, Дженсен слышит: 

— Зато ты точно знаешь, куда бить. Так же, как я тогда по бочке. Выместил? 

Джаред поднимает взгляд, который пригвождает Дженсена к этой реальности, и он зависает в мертвой точке, которая ощущается как тишина после громкого крика. Воздух горчит и уплотняется, когда Дженсен пытается его вдохнуть. 

— Слезь — не на бабе. Разлегся... — Джаред смотрит на него снизу вверх, его застывшее лицо не выражает ничего, жесткие пальцы отпускают предплечье Дженсена. 

Дженсен приходит в себя не сразу. Не прежде чем понимает, что они прижаты друг к другу всем кроме, пожалуй, лбов. Не прежде чем соображает, как лучше рассоединиться, словно лишнее прикосновение теперь может сыграть какую-то роль. Он упирается рукой в пол, приподнимается, перекидывая одну ногу к другой, и рывком встает. 

Джаред через бок садится, медленно растирая грудь. Несколько секунд спустя так же медленно он начинает разглядывать свою ладонь. А потом, запрокинув голову, спрашивает: 

— В душ бы надо. Пойдешь? 

На сетчатке отпечатывается резкий контраст: тормознутая реакция, жесткость черт и темный блеск глаз. Дженсен проводит рукой по лицу так, будто хочет стереть этот взгляд и ничего не отвечает. 

В зеркале в раздевалке он рассматривает свежую ссадину над бровью, белки глаз красные от сетки сосудов, ввалившиеся щеки, покрытые двухдневной щетиной… и Джареда, который бросает пристальный взгляд не на свое отражение, пока проходит мимо. 

«Его можно убить и ничего не добиться», — устало думает Дженсен, закрывая глаза. У него болит бок, в который врезался кулак Джареда, болит его собственный кулак, которым он пытался пробить толстый слой наполнителя мата, и липкий пот все еще чертит по вискам, по шее, спине… 

Сразу за дверью раздевалки — запах хлора и сырости. Низкий белый потолок. Светло-голубые кафельные стены сочатся холодным конденсатом. Никаких перегородок. 
Дженсен занимает один душ, Джаред — другой, рядом. Он долго крутит кран, регулируя температуру. По его обнаженному телу течет вода, мокрые волосы прилипают к шее. Длинная шея, длинные ноги, длинные выгнанные мышцы атлета. На поджатом заду ямочки, такие, как проступают у него щеках, когда он кусает их изнутри. Глупое сравнение, но выглядит похоже. 

Дженсен заканчивает намыливать голову, зажмуривается и встает под водопад. Твердые горячие струи секут загривок и спину. Тяжелым, откровенным взглядом протягивает по телу похлеще воды. 

— У тебя здорово развит плечевой пояс. Плаванье или стероиды? — спрашивает Джаред за его спиной. 

— Гены и турник, — отвечает Дженсен, наскоро промывая волосы от густой мыльной пены. Он хочет быстрее открыть глаза. 

— Ну да, — Джаред говорит бесцветно, так что не понятно — то ли верит, то ли нет. Сморгнув с ресниц воду, прищуривается и смотрит прямо в лицо. — Я после армии со стероидами завязал. Вредно и в башку бьют, ходишь потом набыченный на весь свет. Я и без того временами бываю неуправляемым. Согласен? 

В горло льется остро-травяной запах геля для душа, клубы пара растут вокруг них, делая помещение тусклым и призрачным. 

Дженсен не спорит с очевидным. Вообще ничего не говорит, чувствуя, как беседа соскальзывает куда-то в область бреда. Но Джаред и не ждет от него ответа. Запрокинув голову, встряхивает волосами и вдруг начинает петь какую-то попсовую песню, вторую неделю застрявшую в чартах на авторадио. Поет, шевеля мокрыми от воды, разбитыми губами: 

— И когда погаснет свет, мы просто утонем в темноте. Мы просто утонем в темноте. Но вдвоем не страшно. Ла-ла-ла-а… 

Голос приглушенно экранирует от стен и оседает в белесом тумане, в котором теперь так легко затеряться. Влажно — видимость в три шага. 

Шумит вода. 




Кто-то колотит в запертую дверь. 

Дженсен выходит в прихожую и щелкает замком. На темную лестничную площадку падает полоса тусклого желтого света, высвечивая фигуру Джареда. То, как он стягивает с головы капюшон, сосредоточенный на носках своих кроссовок, а затем поднимает голову — выглядит крайне нелепо. Как будто прямо с пробежки он вернулся туда, где его ждут. 

Но его не ждут. 

— Что ты здесь делаешь? — хриплым от долгого молчания голосом спрашивает Дженсен. 

— Дай пройти. 

Джаред протискивается плечом вперед, и Дженсен сам не знает зачем сторонится, пропуская его в квартиру. Последний раз гости у него были месяцев восемь назад, когда он совершал переезд. Пара шумных грузчиков в синих рабочих робах. Через несколько недель какая-то женщина у дверей возмущалась, зарекаясь что-то спрашивать у нового соседа. Потом стало тихо. Совсем. 

Джаред ни о чем не спрашивает и не шумит. Он заходит молчком и идет на кухню, сразу занимая собой слишком много места, но Дженсен слишком часто находится с ним в патрульной машине, чтобы испытывать неудобство. Просто когда в масштабах шести квадратных метров Джаред, наконец, усаживает свои шесть футов с дюймами на табурет, воздуха становится как будто больше. Ему приходится поджать ноги, чтобы Дженсен прошел и сел с ним за стол — старые джинсы и старая клетчатая рубашка против спортивного костюма и пульсометра на запястье. 

— Ну, в чем дело? 

Цепкий взгляд Джареда изучает кухню. Посуду в шкафу с отвалившейся дверцей. Полуоткрытый пустой холодильник. Штук десять пивных бутылок у мойки. 

— Значит, живешь один. 

— Наблюдательный мотылек. 

— Купи себе мультиварку. 

— Что? 

— Я серьезно. 

— Что «серьезно»? 

— Загружаешь продукты, нажимаешь на кнопку, мультиварка готовит. Удобно. 

— Джаред, чего тебе надо? 

— Ты ее вернуть не пробовал? 

— Кого? 

— Жену. 

— А зачем? Так тоже… удобно. 

— То есть?.. 

— То и есть. Когда один, проще заворачивать за угол. 

Дженсен долго и непрозрачно смотрит на Джареда, потом отворачивается к окну. Окно выходит на узкую улицу, внизу стоят в пробке машины — красный пунктир огней идет с севера города на юг; за высотными домами умирает солнце. Если сидеть, не зажигая свет, скоро все привычно утонет в наступающей темноте. Дженсен утонет в этой чертовой темноте, всматриваясь в редкие горящие окна напротив. Только теперь вместе с Джаредом. И черт его знает, почему он с ним разговаривает. Это какой-то театр абсурда. 

Когда Дженсен снова поворачивает голову, Джаред блестит глазами, оценивая, вычисляя. Потом осторожно кивает, кажется, не ему — сам себе. 

— У меня жена хочет, чтобы я ушел с этой работы. Засел куда-нибудь в отдел профилактики подростковой преступности и стал просирающим жизнь теоретиком. Хочет вообще уехать из Сан-Франциско, жить ближе к родителям. 

— Нормальные желания. А ты что? 

— Я не уйду. Она не понимает, что для меня это не просто работа. Это уже вроде допинга, опасная штука, а делает тебя предельно живым. Я не могу ей этого объяснить. Раньше и не требовалось, но с тех пор как родился ребенок, у нее вдруг начались дурные предчувствия. 

— Нормальная реакция. Это все? 

— Не совсем. — Джаред прочесывает пятерней отросшие волосы, его пальцы слегка подрагивают. Но голос звучит ровно, на слух Дженсена даже слишком: — Знаешь, я однажды его чуть не убил, ребенка. Жене пришлось выйти в ночную смену, а он плакал. Поначалу я вставал и укачивал его раз, другой, третий, но это все повторялось и повторялось. Тогда я вскочил, схватил его на руки и начал трясти. Это был не мой сын, это был какой-то красный вопящий карлик. Он орал, а я орал на него. Я ничего не соображал. Я готов был выкинуть его в окно, стукнуть обо что-нибудь головой, только бы он замолчал. Мне надо было выспаться и пойти на работу, а он не давал. На следующий день мы взяли ублюдка, который избил и задушил проститутку, пока его знакомые сторожили дверь туалета. Если подумать, кто мне все эти люди? Никто. Просто дерьмовые жители города, защищать который — моя работа. И ради этого дерьма, я готов был убить сына, слышишь? 

У Джареда взгляд человека, который первый раз произнес вслух то, что всегда держал только в мыслях. Человека, который в сотый раз пытается просчитать нечто, но все время что-то не сходится. Он замолкает, и Дженсен молчит в ответ. Ответ застревает где-то в глотке, сглатывается и холодит желудок. 

— Зачем ты мне все это говоришь? 

— Я думаю, что знаю, что ты чувствуешь, — Джаред с тихим стуком опускает локоть на стол и скользит по нему раскрытой ладонью. — Тогда на мой крик прибежала соседка. Она сказала, что ребенок впервые остался без мамы и испугался. Он не умел сказать, а я довел его до истерики, не понимая, чего ему нужно. Она напоила его водой, убаюкала, и все кончилось. Только у меня до сих пор все холодеет внутри, когда я представляю, что могло бы произойти, если бы не она. Тот парень в торговом центре, ему ведь тоже было страшно, и он тоже не умел сказать, что с ним не так, а у тебя не было никаких приборов, чтобы определить на расстоянии боевой пистолет или нет. Просто нет таких приборов. Но есть то, что не забывается. 

В полумраке, который поглощает свет, фигуру Джареда еще можно разглядеть, но черты лица размываются, становясь единым пятном. Дженсен — неподвижный темный силуэт на фоне окна. И его голос темен: 

— Тот парень умер. Ничего нельзя отыграть назад. Я не представляю, что могло произойти «если бы», иногда я пытаюсь хотя бы не закрывать глаза. 

Слышно, как Джаред делает вдох, потом медленно выдыхает. Он не спрашивает «почему». 

Через паузу Дженсен слышит: 

— Тогда просто живи таким, раз другим не умеешь. Иногда выжить — лучшая цель. Потом появляются другие. 

Они сидят еще долго, не проронив ни слова, в тягучей сумрачной тишине, одной из тех, где люди, которые раньше держали дистанцию, становятся странно близки. 

В полуоткрытое окно ветер вносит смешанный запах бензина и разогретого ужина, у Дженсена возникает неуклюжая мысль предложить Джареду чай, но в этот момент пищит телефон. Джаред считывает сообщение, его палец пробегает по тоновым кнопкам, набирая ответ. Не погасший дисплей еще подсвечивает его лицо, полутенями искажая черты, когда он поднимает взгляд и смотрит слепо в Дженсена исподлобья. 

— После того, как закончилось разбирательство и тебя оправдали, что было дальше? 

— Тебе пора, — говорит Дженсен. 

Свет в прихожей режет глаза, привыкшие к темноте. Джаред возвращается туда так же неслышно и молча, как заходил. Уже почти выйдя, он вдруг оборачивается в дверях. 

— Что-нибудь понадобится — звони. Не только по работе, просто. 

На его лице нет ни тени спрятанной под сочувствием жалости, лишь сосредоточенное ожидание вопреки. Кажется, что он все еще ждет ответ на свой вопрос. И Дженсен впервые не чувствует мутной взвеси внутри, обязательной для неловких моментов протягивания ему руки помощи. Может быть, поэтому Джаред получает то, чего ждет. 

— Дальше был последний разговор с родителями парня, какие-то ненужные им слова. Я помню только, что остановился у входа в метро. Меня толкали чужие плечи, все спешили домой, пятница. Я не смог идти дальше. Я до сих пор не знаю, куда идти дальше. 

Дженсен надеется не допустить слабины, но в голосе такая тоска, что через мгновение он почти ненавидит себя за нее. Он никогда не говорил об этом вслух. Даже самому себе, в одиночестве, пока никто не слышит. Он так привык к беззвучному внутреннему монологу, что сейчас совершенно теряется, глядя остекленевшими глазами Джареду в лицо. Ему более чем хватало молчания, он не собирался срываться в случайные откровения, а теперь уже поздно прятаться и… 

И тут Джаред обнимает его. Делает шаг навстречу и обнимает так, как обнимают замерзших людей, осторожно смыкая руки на его спине. Дженсен чувствует, как тепло от больших, широких ладоней греет его через ткань рубашки, когда Джаред прижимается все теснее. Он замирает, безвольно свесив кисти рук, не в силах расстаться с источником согревающего его тепла, только из глубины оцепенения в рассудке, всплывая, мечутся обрывочные мысли. Послать. Промолчать. Оттолкнуть. Почему? 

Но Джаред отстраняется сам. 

— Захотел, — глухо объясняет он, как будто слышит вопрос. 

У него резко садится голос. У Дженсена так же садится звук в телевизоре, когда там отходит какой-то контакт. Но он никогда не поправляет, продолжает сидеть и вслушиваться, пока контакт сам не встает на место, и звук не появляется снова. Вот и сейчас эта нажитая привычка заставляет Дженсена вслушиваться. Он хочет, чтобы Джаред сказал что-то еще этим другим, незнакомым голосом. Он просто все еще не верит, что у такого, как Джаред, может сбоить. 

Джаред недолго молчит, а потом добавляет: 

— Я еще плачу на сентиментальных фильмах. Выхожу в другую комнату или делаю вид, что чем-то срочно занят, отворачиваюсь, пока не перестает драть глаза. Слабак, да? 

Он неуверенно приподнимает брови, но последний вопрос звучит его обычным, напористым — «исправленным» голосом, и Дженсен замечает, что улыбается против воли. 

— Спасибо. 

— За что? Я ничего не делал для тебя. Для тебя – ничего, — повторяет Джаред, честно и на пробу улыбаясь в ответ. — И кончай называть меня мотыльком. Во мне веса двести двадцать фунтов и размер ноги – вечное неудобство. — Он приглаживает волосы, отмахивается и уходит. 

Тепловые пятна от его ладоней остаются на спине, даже когда за прикрытой дверью смолкают все звуки. 




Месяц работы — ни плохой, ни хороший — просто месяц работы патрульными. 

Месяц — это срок, за который они образуют жесткую рамную конструкцию — локоть к локтю, так, чтобы было невозможно выломать углы. 

Месяц — это срок, за который привычка к присутствию друг друга становится необратимой. 

Последнее с чем мирится Дженсен — термоконтейнеры с домашней едой, которые вдруг начинает таскать с собой Джаред. В одном всегда лежит мясо с гарниром, в другом — вареные овощи, в третьем — пирог. Выглядит красиво, веет уютным домом, пахнет при открытии крышек так аппетитно, что Дженсен вынужденно выходит из машины. До тех пор, пока Джаред не приносит вторую вилку. Его взгляд, когда он протягивает ее Дженсену, более чем красноречив. 

Дженсен долго отказывается, но Джаред умеет уговаривать. Джаред умеет уговаривать и не останавливаться на достигнутом безо всяких победоносных ухмылок. 

— Последний фильтр на свой-чужой, работает в обе стороны, — серьезно заявляет Джаред через несколько дежурств и несколько раз переворачивает контейнер, путая вилки. 

Дженсен уверен, что продолжает есть не своей — у пластиковой вилки привкус не его лосьона для бритья.

Джаред продолжает есть и говорит, что «Даллаские ковбои» вчера вели в игре и выиграли у «Дархэмских быков» с преимуществом в шесть очков. 




За полученную премию Джаред ставит выпивку. 

В маленькой забегаловке — дым и полумрак, музыкальный автомат в углу, красно-белые клетчатые занавески на окнах — все сидят за дубовым, потемневшим столом, накаченные пивом до состояния, когда смех сопровождает любую фразу. 

Разговор сворачивает с рабочей темы точно так же, как вентиль пивного крана под рукой бармена, и Бобби, усмехаясь в щетинистую бороду, рассказывает о том, как они с приятелем вчера полночи отмокали на рыбалке, и как жена потом нашла его и еле уволокла домой. Напарник Бобби, Марк, высокий и худой, с лицом острым как нож и таким же характером, вставляет едкие комментарии о бабах, которые липнут как мухи, но в заключение только машет рукой: 

— Опутали, теперь дергайся. 

«Опутанный» при этом выглядит до безобразия счастливо и немного смущенно. 

— А кто знает, куда пропадают мотыльки, когда гаснет свет? — Джаред неожиданно, рывком поднимает голову. Он кажется особенно раскрасневшимся и взъерошенным на фоне бледнокожей Мей — «чириканья из рации», маленькой китаянки с черными, гладко зачесанными назад волосами, смахивающей на бесполого подростка. 

— Ты что, в детство впал? — она смешливо хлопает себя узкой ладонью по лбу. 

Дженсен слегка разворачивается, внимательно наблюдая за Джаредом: за все время пока они сидят здесь, тот еще не ни разу не посмотрел на него и сейчас слабо улыбается куда-то в сторону; длинные пальцы крошат хлеб на столешницу. 

— Да не, это сын, наверное, уже начал мучить вопросами, — добродушно усмехается Бобби. — Помню, как мой младший тоже… 

— Ну сейчас пойдет-поедет: то жена, теперь дети, — перебивает Марк, не давая ему пуститься в воспоминая, и начинает строить предположения: — Мотыльков могут склевывать ночные птицы, пока они сидят в траве. Или их вообще не существует без света, как мух дрозофил не существует без фруктов и овощей, например. 

— Да, отличная идея, — горячо поддерживает Бобби, но следом тут же издает веселый смешок: — Большой специалист по мухам. 

Марк кривится, вздыхает с деланным сочувствием, а потом ухмыляется: 

— Уж лучше быть спецом по мухам, чем подкаблучником. 

Они смеются, и Джаред смеется вместе с ними, вытягивая из внутреннего кармана куртки ручку и что-то быстро записывая на бумажной салфетке. 

— А ты знаешь? — улыбается ему Мей. 

— Да, я знаю… Кажется, знаю, — кивает Джаред и, продолжая смеяться, засовывает салфетку Дженсену в карман форменных брюк. Его губы на мгновение оказываются возле уха Дженсена. «Потом прочитай», — слышит Дженсен, через обрывки мелодии, через гул разговоров, через чириканье Мей: «А что там? Там ответ?» Китаянка провожает взглядом задержавшуюся в его кармане руку Джареда, задержавшуюся настолько дольше, чем нужно, что к исходу движения ее глаза приобретают европейский разрез. 

— Нет, там вопрос, — говорит с расстановкой Джаред, опускает лицо и трет мочку уха только что высвобожденной из кармана рукой. Он поглядывает исподлобья, Мей непонимающе смотрит на Дженсена, и Дженсен ловит себя на том, что возит по столу пивной стакан с остатками белой пены на дне, издавая громкий скребущий звук. 

Бобби одобрительно подмигивает Джареду. От выпитого пива его покачивает, он цепляется за плечо Марка, стул под ним скрипит. 

— Правильно, Джаред, не можешь прямо спросить — напиши. Что бы там ни было, это хороший способ не нарваться на резкий ответ, а то с Дженсена станется. Помню, как раньше это был хороший способ склеить девчонку, чтобы тебя не послали на раз. 

— Тогда это Дженсену нужно мне писать, — Джаред дергает углом рта и показательно теребит прядь волос, — у меня косички. 

Все синхронно фыркают. Дженсен вздрагивает, и стакан чуть не выворачивается из рук, прежде чем ему удается обжать ладонями холодные стеклянные бока. Ему кажется, он все еще чувствует горячую ладонь Джареда на своем бедре. Ему кажется, что улыбка примерзла к лицу. Это все настолько неправда, насколько можно над ней так шутить. 

— То-то к тебе прилепилась одна, так что не отдерешь, — Марк насмешливо косится на Бобби — тот толкает его локтем в бок и шепчет громко, с расчетом, чтобы все слышали: 

— Хорош зудеть. Вот знал бы, что Джаред будет пихать салфетки Дженсену в карман и не сидеть с ними через секунду в зубах, спорил бы с тобой на сотку, что они сработаются. 

— Ну за это еще по пивку, — гудит Марк. 

— За это и за мой выигранный полтинник еще по пивку, — вторит Бобби. 

— А что с мотыльками? — настырная до свербежа в ушах китаянка снова глядит на Джареда с выжиданием, раскосо, но бесхитростно, честно. 

Дженсен смотрит, как Джаред уводит с него свой горячий плывущий взгляд, который он никогда раньше не видел и предпочел бы немедленно забыть. Видно, что Джареду стоит больших трудов сфокусироваться на Мей, словно он уже пьян или заторможен, или то и другое вместе. 

— Да никуда они не пропадают. Сидят на стене возле лампочки и ждут, когда опять загорится свет. Сколько их не отгоняй — бесполезно, все равно летят. 

— Глупые насекомые, — Мей вскидывает тонкие брови и трет коротко постриженным ногтем по царапинам на столе. — Они ведь летят на огонь, который их убивает, как будто хотят сгореть и пропасть, а не жить. Почему так? 

Джаред ломко смеется. 

— Может, у мотыльков такая непроглядная темень внутри, что их тянет к огню? Я не знаю. Но вдруг Дженсен знает, спроси у него, — он делает какое-то невнятное движение рукой в его сторону, и Дженсен, уклоняясь, встает. 

— Может, ты уймешься уже? — отрезает Дженсен с неожиданно четким пониманием того, что написано на салфетке. Он просто хочет знать какими словами. 

Он отодвигает грубо сколоченный стул и идет в туалет. Все это время взгляд Джареда прошивает его в затылок, как пуля. В черепной коробке что-то глухо звенит, а потом затыкается. 

Какой-то тип в отблескивающих очках выходит из кабинки, и Дженсен тупо меняется с ним местами. Скрипит задвижка, журчит вода в сливном бачке, сухо шелестит салфетка. На ее развороте написано только основное, по существу: «Мотель. Если хочешь». 

Несколько секунд Дженсен наблюдает, как колышутся кафельные стены. Потом они вздрагивают и встают на место. 

Дженсен отправляет салфетку в плаванье по канализационным трубам. 

Он выходит из бара через черный ход. Он отключает телефон. Это ответ. 

Ответ Джареду. И вопрос себе. 

Зачем? 

Зачем ты мне? 




Дженсен не разговаривает ни с кем — особенно с Джаредом — все следующие дни. Неделю. 

Пустую неделю молчания, если не считать, что он разговаривает с зеркалом, и ему внезапно становиться не все равно, какие стены его окружают. Дженсен хочет увидеть стены, свет не подступает к границам, в которые он себя запер — он всегда держит окна зашторенными. 

Дженсен сам не понимает, чего действительно хочет, но точно не хочет, чтобы кто-то снова копался в его голове и пичкал таблетками, которые вроде как могут наполнить жизнь смыслом. Таблетки не дают ответов на вопросы. Смысл невозможно пропихнуть в себя через рот. Алкоголя это касается тоже. 

Он сдергивает шторы с окон. Даже в свете тусклого дня квартира выглядит запущенно и неприглядно. Все свободное время Дженсен занимается тем, что разгребает скопившийся хлам и ходит в прачечную самообслуживания. Он разгребает и думает. Ходит и думает. 

Когда предметы в квартире начинают отражаться от некоторых поверхностей, а воздух пахнет ароматизирующими отдушками прачечной, Дженсен выгружает в холодильник продукты, принесенные из ближайшего магазина, и садится в кресло. 

Бутылка виски карамельно-лживо блестит с дивана, сейчас самое оно, чтобы выпить, но Дженсен не пьет. Он думает про тех липких типов, которые щупают людей в общественном транспорте, списывая все на толчею. Дженсен думает, что если бы Джаред только попытался сказать, что в той записке ничего такого не имел в виду, что он просто набрался и его перемкнуло, то не дожил бы до того, чтобы снова открыть свой рот. После всех размышлений это единственное, в чем Дженсен уверен абсолютно. 

Поэтому он не дергается и не отстранятся, когда в машине они случайно соприкасаются локтями — в конце концов, это по-прежнему часть их работы. 

Джаред не говорит ни о чем, кроме работы. Кроме того, что здоровается и прощается. Неделю. 

— Привет, — говорит Джаред. 

— До завтра, — говорит Джаред. 

— Прекрати, — говорит Джаред через семь дней. — Не надо на меня так не смотреть. Будто я в чем-то виноват. 

Они сидят в патрульной машине. За окнами раннее серое утро. На безлюдной улице в просвете между домами гремит контейнерами мусоровоз. От вентиляционных решеток в асфальте поднимается пар. Дженсен смотрит мимо всего, когда поворачивается к Джареду. 

— Никто не виноват. Просто так вышло? — его голос звучит очень спокойно. Так обычно успокаивают умственно неполноценных людей, когда те начинают проявлять волнение. Так разговаривали с Дженсеном, когда он совершил убийство, правда называли случившееся несколько по-другому. Но Джаред, похоже, больше удивлен тому, что Дженсен с ним вообще заговорил. 

— Еще ничего не вышло, — быстро произносит он, потирая бровь. 

— И не выйдет, Джаред. Я не педик. И не собираюсь начинать. 

Через секунду Дженсен понимает, почему ему было так комфортно говорить это отражению в зеркале в течение семи дней. Отражение было безответно, оно не вздрагивало, не блуждало пальцами по брючине на коленке. И неистовый блеск и упрямство не сливались в нем самым чудовищным образом — оно не смотрело глазами Джареда. 

— А при чем тут это? Ты думаешь, что я… Ты действительно думаешь, что это что-то значит? Тогда знаешь что, ты лучше дальше молчи, потому что ясно, что ты можешь сказать. Красивая это все будет неправда. Я бы сказал тебе стремную правду, но ты сделаешь вид, что тебе смешно ее слушать. 

— Почему? Если правду, то мне не смешно. 

— Ты не понимаешь? 

— Нет, черт возьми! 

— Это все ты первый начал! Ты! Ты же сравнивал меня с собой, когда говорил про мотылька, а я все думал... и… Это все темнота, огонь ни при чем. Я знаю, что такое темнота, я таскаю ее в себе так же, как ты, и меня она так же жжет, как тебя. Это хуже огня. Эта злость от того, что ты ничего не можешь исправить, все это нескончаемое уличное дерьмо вокруг, вечный адреналин, от которого потряхивает так, что я иногда к жене в кровать боюсь ложиться, чтобы чего не вышло. Мне хочется кому-нибудь вручить половину себя, потому что целого себя вытерпеть уже невозможно. Хочется полноценно забыться с тем, кто равен по силам, кто все понимает. С тобой. Ты такой же, как я, вот здесь… 

Джаред зло и беспомощно стучит кулаком по виску, прерывисто втягивая носом воздух, и Дженсен несколько секунд не может ему ответить, ошеломленный этим откровением, глубиной той потребности, с которой Джаред себя предлагает. Он слегка задыхается от внезапного возбуждения, от тяжести прилившей к паху крови, от того, что чужой язык только что озвучил большинство его мыслей. 

— Я не могу, — говорит он наконец, низко и хрипло, сам пораженный, как звучит его голос. — И ты не можешь, Джаред. 

— Почему? Потому что мы напарники? Ерунда. Потому что у меня семья? Но это не должно тебя волновать на самом-то деле. Тебя и не волнует. Не это. С тобой все было бы иначе. 

Джаред покусывает щеку изнутри, и Дженсен вдруг отдает себе отчет, что не сказал ему «я не хочу», а тот не дурак и не глухой, чтобы не услышать. Он сжимает пальцами руль, внезапно осознавая, что хочет схватить Джареда за шею и притянуть к себе. Хочет прижаться губами к этим нервным губам, трахнуть языком этот правдивый, не врущий рот прямо здесь в машине и показать, что на самом деле — да, это его не волнует, на это ему наплевать. Темнота в нем хочет узнать: если взять от Джареда половину, чье имя застынет на этих искривленных усмешкой губах. 

— Ты, как новая пачка с сигаретами, забит вопросом насколько потом пожалеешь, — со всей возможной четкостью выговаривает Джаред. — Я прав? 

— Нет. Я не задаюсь вопросами на темы, от которых меня тошнит. 

Дженсен пытается утвердить свое отрицание голосом, как будто если он постарается, то слова станут правдой. Но правда в том, что он чувствует, как начинает к Джареду привязываться и знает, что этого нельзя позволять. Это необходимо прекратить любой ценой, не затягивая. Или потом будет очень плохо. Дженсен знает, как ощущается это «плохо» — лишающей воли, мающей болью в сердце. Этого вполне достаточно, чтобы сейчас почти по-настоящему безразлично сказать: 

— Придумаешь сам, что наплести Крипке, чтобы перевестись. Или придумаю я. Мне нужен ответ. 

С шелестом ползет вниз боковое стекло окна, рассветный ветер мягко шевелит волосы, пахнет озоном и мокрым асфальтом — ночью была гроза. 

— Хорошо, я придумаю, — говорит Джаред, не сводя взгляд с приборной панели. — Если хочешь, то я придумаю. — Он крутит настройки радио, ловит волну и начинает подпевать какой-то песне, так же, как пел тогда в душе. Его голова откидывается на подголовник, он закрывает глаза и на секунду прерывает пение, чтобы добавить: — Но ты бы не пожалел, ты знаешь. Все что угодно, но ты бы не пожалел. 

Плохо. Уже плохо. Дженсен жалеет, что бросил курить. 

После дежурства он едет на стрельбище и на короткой дистанции выбивает семнадцать патронов по движущимся на него мишеням. Шестнадцать из семнадцати и один рикошет. Когда двухрядный магазин пустеет, каким-то образом ему удается снять палец со спускового крючка. 
Это упрощенный вариант: мишени — не живые люди. Дженсен знает. Но он слишком долго не мог сделать даже этого, потратил два месяца, обдумывая саму возможность. А теперь, не думая, сделал. Вернее, думая ясно и зло, что должно же быть что-то реальное — твердость земли под ногами, физическое ощущение цели. Не «согни ложку, которой нет, Нео», не «ты бы не пожалел, Дженсен». 




Хочется спать. 
На ногах почти сутки, веки слипаются, и Дженсен знает, что сейчас будет сон. 
Блестящая мишура. Предрождественская толчея в магазине. Подросток. Паника. Выстрел. 
Без сюрпризов. 

Он закрывает глаза, готовый погрузиться в привычный больной виток сновидений, и позволяет тьме поглотить его. Но через некоторое время видит, что это не знакомый до боли торговый зал. Тут очень тихо. Тут нет людей и есть Джаред, которого быть не должно. Они стоят рядом в середине пустого зала, и в тот момент, когда Дженсен оглядывается вокруг, потерянно, непонимающе, Джаред делает шаг навстречу, притягивает его ближе, гладит по спине. 

— Здесь давно никого нет. Пойдем отсюда? — зовет его Джаред, все так же прижимая к себе. 

— Ты почему здесь? — звук собственого голоса кажется Дженсену едва различимым. 

— Ждал тебя, чтобы украсть насовсем, — Джаред щекочет губами и смехом ухо. 

И Дженсен ему почему-то верит. И не возражает. И даже не думает ни о чем, слыша свое имя, произнесенное им на выдохе.

А потом все светлеет под веками, и сон кончается. Дженсен чувствует, как неудобно лежать на диване, и как не хочется открывать глаза. Как впервые за долгое время хочется дрейфовать где-то на грани яви и сна. Чтобы подольше не чувствовать себя обворованным. 





Их снимают с рейда. 

Диспетчерская служба вызывает все патрули, которые находятся в районе площади Юнион-сквер для ее оцепления, и оповещает о красном уровне террористической опасности. Голос диспетчера похож на автоответчик: он все время говорит одно и то же. И Дженсен делает одно и то же: посылает новый сигнал поиска, в попытке выяснить подробности, но передатчик теряет сеть. Искаженный помехами голос с тихим присвистом глохнет, как будто перерезают горло, и связь пропадает. 

— Что там? Рвануло неслабо, а! — Джаред тянет шею, попеременно всматриваясь из машины то в расцвеченные ярким неоновым освещением вечерние улицы, то в лицо Дженсена, пока тот гонит свободным коридором, пользуясь преимуществом перекрытых дорог. 

— Не знаю, ты сам все слышал, меня в известность отдельно не ставили, — отрывисто выговаривает Дженсен. Вызов оставляет больше вопросов, чем ответов. Ситуация, при которой сеть подвешивают таким образом, возвращает тревожное, холодящее кровь в жилах ощущение опасности. 

До места они добираются буквально за пять минут. Впереди знакомая площадь резко отличается от той, что хранится в памяти. Взрыв разнес здание известного в городе кафе-пекарни и повредил два примыкающих к нему строения. Над разломом кружит вертолет, передавая по воздуху дрожь вибраций. В свете скрещенных лучей его прожекторов видны нагромождения бетонных плит с поднимающимися от них клубами цементной пыли. Правее разрушенных зданий из автобусов высыпают наружу полицейские спецподразделения SWAT и вливаются в цепь построения новыми звеньями. Тут ближе уже снуют репортеры, которых вместе с зеваками оттесняют подальше за двойное полицейское оцепление. Бликуют мигалки пожарных и службы спасения. Уши забивает агрессивный шум. В воздухе тянет кисловатым дымом. 

Едва дождавшись, пока их патрульная машина встанет в ряд других, Джаред выбирается на улицу и сразу рвет вперед, курсируя между вооруженными всерьез людьми, хватает их за плечи, что-то спрашивает, кивает и продолжает двигаться дальше, быстро, почти бегом. Пока на его пути не встает «робокоп» из группы спецназовцев: ростом с Джареда, утяжеленный черной броней, вместо лица — прозрачное забрало кевларового шлема. Когда они начинают о чем-то переговариваются, спина Джареда делается очень прямой. 

Дженсен сглатывает, ощущая, как от волнения за него саднит в горле, и, стараясь думать о чем-нибудь не связанном с пресловутым вправленным позвонком, достает экипировку, приписанную возить с собой в машине. Ему почти удается сосредоточиться на рекламном щите с призывом не отставать от прогресса, но тут Джаред напоминает о себе коротким хлопком по плечу. Дженсен оборачивается через это плечо, мгновенно чувствуя перемену в его настроении, и следит за действиями. 

— Прогулялся с толком? 

— Можно и так сказать. У меня брат в штурмовой команде. Я только что разговаривал со старшим, выяснил, что с ним порядок, даже видел мельком, только не подходил, ни к чему сейчас. 

— Больше ничего не выяснил? 

— Выяснил. Пострадавших много. По спасателям стреляют. Одного снайпера сняли сразу, остался еще один, пока не могут достать, бьет, гад, все время под разным углом, временной зазор между выстрелами длинный, так что риск схлопотать пулю есть, но не слишком велик, — частит Джаред. Дженсен видит, как его заливает адреналином, в глазах мечется темный огонь, взгляд быстро скользит вслед за движением рук, которыми он упаковывает себя в бронежилет с умением и удивительной скоростью. 

— Ты куда собрался? 

— Туда. 

Дженсен задерживает дыхание, сжимает зубы все сильнее и сильнее, пока челюсти не начинает сводить от напряжения. 

— Наше дело встать в оцепление. Точка. Я не собираюсь с тобой тут спорить, — категорично возражает он. 

— Слушай еще историю, — не обращает внимания Джаред. — Месяца три назад взяли владельца половины городских казино. Остановили машину, отодрали обивку в салоне и в «дупле» нашли наркоту. Говорят, наркоту ему подкинули, он что-то не поделил с федералами, поэтому никакие откупные не помогли. А за пекарней начали следить недавно. Несколько информаторов слили, что здесь иногда разгружают совсем не муку в мешках. Потом быстро слили еще одну инфу, что лавочку собираются сворачивать. Хоп, а это — деза. Проверить толком все не успели, выяснили, когда начали операцию по захвату и все подорвалось к чертовой матери. Сейчас эти два случая складывают: законники нарушают закон, а преступники наказывают неверных их же методом. Вообрази, крестовый поход?! 

— Все, затих! — Дженсен встряхивает головой почти рассерженно — хватит! — и морщится, потирая висок. Ему не нужно ничего представлять. Он знает, насколько порочна система. В полиции квотируется все. Хочешь получить продвижение по службе — покажи ретивость, штрафуй побольше, арестовывай. Чтобы доказать вину, идут на фальсификацию улик, подбрасывают вещдоки… Подбросили. 

Джаред серьезно, без обычной бесшабашной готовности на все, проверяет экипировку. 

— Затыкай сколько хочешь, — упрямо отрицает он, — я иду туда, я там буду полезнее, чем если встану здесь столбом в оцеплении. А ты думай сам. 

Дженсен думает всерьез о возможности пристегнуть его к себе наручниками. Накрепко. 

— Без тебя как-нибудь обойдутся. Не геройствуй, не смей. 

— Тебе-то что? Ты от меня вроде как избавиться собирался? — невесело усмехается Джаред. — Ладно, только из уважения к старшим снова пожмусь по стенам, — он строит шутовскую гримасу, и прежде чем Дженсен успевает что-то понять, вдруг прижимает ладони к его щекам, заглядывает в глаза и настойчиво смотрит, будто хочет донести нечто крайне важное. Дженсен чувствовал себя менее голым, стоя с ним в душе, чем в эту секунду, когда слышит его лихорадочно быстрое, прямо в лицо: — Ты не переживай за меня так, я уже большой мальчик. Когда будем прощаться, тогда и скажешь что-нибудь типа «береги себя». Но пока ведь не прощаемся, да? 

«Нет», — мысленно отвергает Дженсен. Есть такие моменты, когда остается только настоящее. Когда разгоняется сердце и замедляется время. И сейчас именно такой момент. Перед Дженсеном человек, с которым он не готов прощаться. 

Если надо причину, то это причина, почему они вместе оказывается в каком-то кривом коридоре, заново отстроенном взрывом из треснувших плит, и продираются через закопченные металлопластиковые джунгли. Носоглотку дерет прогорклый химический привкус. В голову лезет старая как мир фраза о свободе выбора, да куда уж там! Взгляд упирается в низкое, давящее перекрытие над головой. Луч фонаря мечется, как в дрянном триллере, выхватывая из мрака покореженные конструкции бетонных стоек, ранее подпиравших потолок и каким-то чудом еще удерживающие его на себе. Возле одной из них направленный пучок света неожиданно натыкается на скрюченную фигуру. Человек, серый от цементной пыли, сидит на коленях, зажав ладонями уши, и раскачивается из стороны в сторону под все еще звучащую для него одного музыку ада. Полицейские слишком не похожи на ангелов, но кажется именно мысль об ангелах мелькает в его глазах, когда Джареду удается добиться от него реакции, а Дженсен как можно осторожнее помогает ему подняться. 
Это первый из нескольких пострадавших, которых в следующий отрезок времени они вдвоем выводят или выносят из развалов, передавая на руки медикам. 

Дженсен запоминает только рассеянный свет и изредка частящие звуки автоматной стрельбы. Далекое завывание сирен сквозь звон в ушах. И сталкерский взгляд Джареда, когда его тянет дальше к фрагментам рухнувших перекрытий. 

— Если там никого, тогда с нашим участком все. — Какой-то долгий миг Джаред стоит, уставившись перед собой, потом плотно сжимает губы. Пригнувшись, он подлезает под блокирующую проход вытяжную вентиляционную трубу, и Дженсена внезапно охватывает непреодолимое желание схватить его за руку. Не пустить. Выволочь обратно из-под этой проклятой трубы. 

Дженсен не знает что это — обостренные до предела инстинкты, рефлексы, интуиция, но когда он смотрит на огромные вставшие намертво лопасти, которые раньше месили воздух, у него вдруг возникает ощущение катастрофы. Настолько острое предчувствие близкой беды, что электризует кожу и перебивает дыхание. «Стой!» помноженное на общий шум — слишком тихое, вряд ли Джаред его слышит. Он уже выныривает с другой стороны трубы, и Дженсен, не успевая поймать его, спотыкается, ударяется плечом о какой-то вентиль и несколько секунд ловит воздух ртом с ощущением полнейшего бессилия. Последнее, что он должен делать — отпускать Джареда далеко от себя. Но в итоге получается сдвинуться с места, только когда земля окончательно возвращается под ноги. 

Джаред поворачивает голову и смотрит прямо на него. Его пальцы складываются в твердом жесте «окей». На его шее, прямо под горлом, мягко пляшет красная точка лазерного прицела. 

Оцепенение глушит звуки, стирает ощущение реальности. Действительность на долю секунды отдаляется, как в полусне. И возвращается мощным рывком. Дженсен дает отмашку: на пол! «Падай!» — беззвучно умоляет изо всех сил. Нервная дрожь пробегает по телу новым разрядом тока, заставляя вскинуть оружие. Стреляй! — бьется в сознании рефлекторный призыв к действию. Прошлой памятью встряхивает, и в рассудке все смешивается: мертвый мальчишка с расплывшимся красным пятном на груди, Джаред с красной меткой смерти на шее. Темнота. Вспышка света. 
Уже отщелкивая сухими отчетливыми выстрелами, Дженсен слышит, как его упреждает оглушительная длинная очередь, и знает: кто-то из спецназовцев среагировал раньше. 

Но это еще не значит, что снайпер не успел… 

Дженсен смотрит в ту сторону, где стоял Джаред. И никого не видит. 
Дженсену кажется, что он разучился дышать. 
Джаред лежит, неудобно привалившись плечом к выбитой глыбе бетона. До него шагов двадцать. И это самые длинные двадцать шагов в жизни Дженсена. Ноги, погруженные в страх, далекие тяжелые ноги, на которых он тянет себя — не его. 

Когда Дженсен втискивается в узкое пространство, в котором можно уместиться только на корточках, то первое, что видит — след от пули. Вспоротую ткань бронежилета ниже шеи и блестящую металлом выщерблину в бронепластине. Грудь Джареда тяжело вздымается и опускается. 
Живой вроде… 

Сердечный ритм долбит в голове дыру, мешает нащупывать чужой пульс под пальцами. Один, два, три, четыре, пять… Тикает. Стучит полным ходом. Живой, живой, мотылек. Сученыш. В рубашке родился. 

Джаред трепещет веками, долго пытается приподняться, потом все же садится, заторможено поводит глазами по сторонам и уставляется на руку Дженсена, застывшую перед его лицом в проверке недавно травмированного человека на вменяемость. 

— Сколько пальцев? 

— М-меня не надо спасать. Три… обычно показывают. 

— Погоди. Не мычи. Отвечай — сколько пальцев? 

— Три, сказал же. 

— Назови дату. Число. Какое сегодня число? 

— Часы. 

— Что? 

— Часы, говорю, на них посмотри. Я и без того как меня убивают, часто не знаю какое число. 

— Что ты мелешь? Какие, в задницу, часы?! Что ты лыбишься?! 

— А ты что? Ты сам… Ты. 

Дженсен ловит себя на вымученной улыбке, когда смотрит на Джареда, не в силах перестать ощупывать его так, как будто боится найти в нем какие-то лишние или поломанные детали. Руки двигаются с настойчивой осторожностью: 

— Голова не кружится? Ребра целы? Дышать не больно? 

Видно, что Джаред не понимает, на каком языке Дженсен говорит с ним, он прислушивается лишь к движению его рук на собственном теле. Но Дженсен все равно говорит, заглядывая в расширенные, как тоннели, зрачки: 

— Жить каждый день как последний — неправильно. Совсем неправильно, понимаешь? 

— Да. Хочешь быть первым? — шепотом спрашивает Джаред. 




Это даже не мотель. 

Закусочная на обочине трассы с четырьмя комнатами на втором этаже. У хозяина лицо бультерьера, условно-досрочное и бегающие глаза. Он явно не в восторге от двух грязных копов, что завалились к нему под ночь, хотя внешне полон фальшивого гостеприимства. Он кашляет в кулак, бесплатно предлагая выпивку и еду. Но это сейчас ни к чему. Конечно — хозяин все понимает. Стойка на жетоны и пистолеты выбита у него на подкорке. 

Дженсен с четвертой попытки находит нужную дверь. Перед этим он по очереди обходит все двери, вставляя ключ в замочные скважины. Он не помнит, какой им назвали номер, и ему никто не может помочь, потому что Джаред не помнит тоже. 

— Наша, — говорит Джаред за его плечом, когда какая-то дверь, наконец, поддается, и Дженсен думает: какое странное слово. «Наша». 

Дженсен думает, что никогда бы не привел сюда женщину. Ни одна приличная женщина не согласилась бы на это, а ему бы не позволила совесть. 

Дженсен думает о женщинах, совести и приличиях, глядя на Джареда, вставшего перед ним на колени. 

Руки — быстрые и мягкие одновременно — отщелкивают его ремень, расстегивают молнию на брюках и тянут их за пояс с бедер вниз. В ноги с грохотом падает полицейская «сбруя». От резкого звука Дженсен вздрагивает так, будто только что выпал из какого-то иного пространства. В сознание врезается с неожиданной четкостью — неприятно яркие светильники, безликая комната, горячая хватка руки на бедре, горячие пальцы, губы на члене… Дженсен отшатывается, ударяясь спиной о стену. 

— Уйди, дурак, я не мыл… Джаред, не надо, не надо так, — он силится его оттолкнуть, зачем-то поджимает живот, но через мгновение замирает, втягивая длинно воздух от того, как его засасывает в жаркий и влажный рот. — Постой... Не делай так. Надо сначала в душ… 

Джаред запрокидывает голову, утирая губы. 

— Не надо ничего. Ты не хуже пива. Если с солью. И такой же горький, как хмель. 

У него очень трезвые, жаждущие глаза. Его кадык движется поршнем под кожей, и пол движется у Дженсена под ногами. Он опирается рукой о стену, чтобы не упасть, когда Джаред снова тянет его тяжелеющий член губами в себя, мокро елозит ртом взад-вперед, сильно, настойчиво и неумело — явно, острые кромки зубов задевают кожу почти при каждом движении. 

— Джаред… 

Не слышит. Нет, слышит, но толкает обратно: молчи. Вверх-вниз ходит упрямый затылок. Рот, губы, язык, зубы, зубы, ч-черт. 

— Да подожди же!.. Остановись, — неровно выдыхает Дженсен, хватая его за плечи. — Я никуда не денусь, раз пришел. Уже здесь, ну. 

Он послал все условности к черту, у него нет других объяснений, только это — Джаред до сих пор не верит, боится, что Дженсен одумается, и все закончится здесь, у порога. 

И все вдруг заканчивается резко. Остается только крепко сжатая рука на члене. Джаред разглядывает влажно открывшуюся головку — бесстыдно, внимательно. Его смешок, который он измученно выдавливает из себя, царапает где-то внизу живота. 

— Нет. Тебя здесь пока нет, — он поднимает глаза вверх, несколько раз подряд быстро моргает и произносит тихо и ясно: — А мне надо, чтобы здесь не было меня. Нас вдвоем. Так можешь сделать? Я ведь не просто ебаться с тобой хочу, Дженсен. 

Его горячий рот настолько близко к паху, что каждый выдох распаляет кожу; большой палец трет прямо под головкой медленной, тянущей лаской. Мало. Много. И снова мало, мало. Дыхание Дженсена сбивается, и Джаред делает длинный, глубокий вдох за двоих. Он обнимает его ноги, проводит ладонями вверх от тыльной стороны коленей к ягодицам; руки, не задерживаясь, обегают круг по бокам с двух сторон и задирают спереди рубашку. Дженсен не удерживается и едва слышно стонет, когда губы Джареда прижимаются к его животу, заставляя член дернуться по собственной воле. 

Джаред отстраняется мгновенно и снова запрокидывает лицо. На его щеках горят алые пятна. 

— Сколько у тебя было баб? 

— Какая разница сколько? 

— Никакой. Просто перестань думать. Я лучше. Со мной можно делать все, что хочешь. Я хочу, чтобы ты делал со мной все, что хочешь. 

— Смелый мотылек. Или глупый. — Дженсен вплетает пальцы в его жесткие от цементной пыли волосы на затылке и сжимает в кулак. — Не боишься нарваться? 

— Не боюсь. Я долго приглядывался. — На короткий, кружащий голову миг в глазах Джареда вспыхивает расчетливый блеск. 

Что-то томительно-душное и одновременно темное, жгучее распускается в зажатом между ними пространстве, мутит голову, лезет внутрь, забираясь в кишки, печет, разворачивается и обжигающе жарким валом докатывается до глотки, перекрывая дыхание. 

— А ну иди сюда, — голос Дженсена хрипнет. 

Он смотрит в потемневшие глаза такими же потемневшими глазами, пока водит Джареду тяжелым, полным членом по щекам, щекочет головкой изнанку губ, шлепает по ним с оттяжкой, и Джаред смотрит, смотрит, тянет взглядом в себя, не моргая. Внутри нарастает странное голодное чувство, слишком напоминающее собственническую ревность, когда на память приходят угощения Джареда, приготовленные любящей, женской, небезразличной рукой. И рука сама снова находит лохматый затылок. Дженсен притягивает Джареда к себе, пригибает вниз к паху, вжимает между своих ног. 

— Зубы спрячь, — говорит он тихо, но очень отчетливо. 

Джаред кивает, размыкает губы, облизывает языком от угла до угла. Крепко ухватив его за волосы, Дженсен не дает ему двигаться, когда начинает трахать послушно открывшийся рот. Толкается жестко и глубоко, затыкая глотку, отталкивает и снова засаживает, погружается до упора и держит — так, что Джареду нечем дышать, он давится, кашляет, его глаза слезятся, он промаргивается, но не отводит взгляда. Он держит глаза широко распахнутыми, он как утопающий глотает воздух, когда Дженсен отпускает его подышать. Он цепляется руками Дженсену за бедра, он скребет пальцами, оскальзывается, но не вырывается. И даже такой — на коленях, с перемазанными мокрыми щеками, задыхающийся и отчаянно отдающийся, взглядом забирает в себя, дразнит, подстегивает, запутывает мысли. 

Это так ярко, так возбуждающе остро и грязно, и так похоже на чертово откровение, что Дженсена почти лихорадит. Он подтаскивает Джареда к себе за плечи вверх, быстрым движением ладони отирает его мокрые от вязкой слюны, припухшие губы и, обхватив за подбородок, целует, напористо и грубо расталкивая губы своим языком. И то, как Джаред отвечает на поцелуй — отзывчиво, жадно — не оставляет ни одной связной мысли, кроме той, что это именно то, чего не хватало. Это то, с чего нужно было начать. Дженсен думает об этом, пока его вторая рука воюет с одеждой Джареда в попытках добраться до голой кожи. Джаред дышит прерывисто ему в рот, стонет: «Не надо меня… Я сам… Давай ты... Раздевайся», нетерпеливо выкручиваясь и выдергивая руки из спутавшей локти рубашки. 

Они отрываются друг от друга ровно на столько, чтобы снять оставшуюся одежду, ровно на столько, чтобы между ними, наконец, не осталось ничего кроме ощущения жара и терпкой соленой влаги тел. Одежда остается разбросанной по полу, когда они снова сталкиваются у края широкой кровати. Дженсен притягивает Джареда к себе, и тот выгибается навстречу его рукам, тяжело и коротко дышит, не шевелится, ждет, пока Дженсен запоминает наощупь непривычную для себя геометрию: затвердевшие мускулы на плоской груди, напрягшийся пресс, твердый член, который утыкается Дженсену в живот, и напряжение собственного члена между их телами. Сейчас они стоят так близко, что незаметная обычно разница в росте проявляется, когда Джаред вдруг начинает тереться жестким подбородком по его щеке. Настойчиво. Требовательно. 

И Дженсен отстраняется резко. Не мигая смотрит на Джареда. Его голос звучит грубее, чем нужно: 

— Давай, мотылек, ты мне обещал половину. Я хочу свою половину. 

— Бери, — сипит Джаред. Прикусывает Дженсена за ухо. И с подлой подсечки валит их на кровать. 

Во взглядах горит узнавание прошлой драки, когда их снова схлестывает до рукопашной, они катаются кубарем по кровати, сталкивая на пол покрывало, одеяло и подушки, сцепленные жилистыми, перекрученными веревками вен руками и ногами, трутся друг о друга, не разбирая где кто. Потом становится мало и такого. Хочется больше, ближе, глубже. Дженсен придавливает Джареда к постели, ложась сверху, заставляя раздвинуть ноги и удерживая за загривок, выдыхает сквозь зубы: 

— Хватит, игры кончились. Как? 

У Джареда мелко подрагивают ресницы. Он молча разводит колени шире, и Дженсен, сплюнув себе на пальцы, размазывает слюну между его ягодиц, неотрывно глядя в глаза, из которых уходит все осмысленное выражение. Колени Джареда стискивают его бока, когда Дженсен начинает медленно вталкивать в него свой член — тесно, горячо и почти сухо, но будь оно все проклято — блаженно. Джаред горит изнутри и снаружи. Дженсен чувствует, как он каменеет под ним, зажмуривается, переставая дышать, а через мгновение вскрикивает так, что ухает сердце. Его тело спорит с ним, пытается выдавить, но Дженсен уже проваливается головкой внутрь и, крепко зажимая Джареду рот ладонью, толкается дальше, вкладываясь в это движение всем телом. Толчок сдвигает их к боковине кровати, голова Джареда запрокидывается, он что-то мычит в ладонь, метет затылком по краю матраса, и Дженсен отнимает руку. 

— Черт, — шепчет Джаред, еле переводя дыхание, приподнимая голову, — черт, черт, Дже… — но истратив весь воздух, сдается и снова откидывается шеей назад. 

Дженсена точно не хватит надолго. Его ни насколько не хватит. Он не может ни закрыть глаза, чтобы не сосредотачиваться на своих ощущениях, ни смотреть на то, каким одуревшим выглядит Джаред. Он может только прохрипеть: 

— Замри. 

Но на Джареда действует. Он действительно замирает, словно прислушиваясь. Чтобы спустя мгновение, с чем-то неистовым, с чем-то что сродни торжеству, сцепить руки на шее Дженсена, почти повисая на нем, и поднять ноги, обхватывая ими его поясницу. Кажется, они оба кричат, когда это движение вдавливает Дженсена еще глубже. Кажется, Дженсен еще пытается сделать тянущее движение наружу. 

— Я... Джаред... Ты... 

— Кончай, — Джаред напряженно всматривается в него, его брови приподнимаются в ожидании, губы медленно раскрываются, и Дженсена захлестывает удовольствием, так что срывает дыхание. Он выдыхает: «Господи» Джареду в губы, сдавленно, потрясенно. А через секунду чувствует, как Джаред вдыхает в него свой тихий отчаянный смех. 

Их раскидывает. Они валяются разрозненными, обессиленными частями тел на смятой, перевернутой постели. Дженсен лежит на спине, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Он не знает, сколько так лежит, прежде чем слышит, как Джаред начинает возиться рядом. Дышит у плеча. Теплое дыхание перемещается Дженсену на грудь. На мгновение перед глазами мелькает всклокоченная макушка. 

— Из меня течет твоя сперма, ебать как странно, — доверительно сообщает Джаред ему в кадык. Перемещаясь выше, ведет широко открытым ртом вдоль горла, смыкает зубы вокруг подбородка, а потом вскидывает голову — чтобы посмотреть в лицо. — Там теперь мокро, как надо. И чисто, я проверял. Хочешь еще раз? 

— Ты завтра на зад не сядешь, — сглатывая, говорит Дженсен, пытаясь отвернуться. — Давай я лучше рукой. 

Он прячет глаза, ему жарко, ему стыдно, он хочет. И где-то за порогом этой комнаты остался здравый смысл, потому что Джаред не перестает дышать над душой, закидывает на Дженсена ногу, толкается пахом в бедро, вжимается так сильно, что Дженсен жмурится. 

— Плевать, что завтра. Трахни, — Джаред еле шевелит губами оттого, что Дженсен проводит ладонью между его ягодиц, пачкаясь в собственной сперме. Пальцы нащупывают мягкую, припухшую дырку, дразнят едва-едва, обводят по кругу, а потом вдавливаются внутрь. Охнув, Джаред набирает в грудь воздуха, но молчит. Ерзает, как будто бы привыкая. И вдруг подтягивает колено выше, открываясь сам, и начинает заталкивать пальцы Дженсену в рот, вторя ласкающей сзади руке и выпрашивая, сначала легко, потом все настойчивее: — Хочу кончить… хочу, чтобы ты… меня… сейчас… 

Они делают это до тех пор, пока их не поднимает на четвереньки и не начинает раскачивать в такт толчкам, как с волны на волну. Джаред ритмично тянет воздух носом, надрачивает себе и комкает другой рукой простыню в тщетной попытке удержать равновесие. Дженсену не на что опереться, ему трудно дается держать их двоих. Он терпит, сколько может, а потом толкает Джареда на живот, падает сверху и, обхватив его голову обеими руками, бьется в него еще и еще, все быстрее двигая бедрами. И в этот раз прихватывает еще неожиданней, острее и резче, когда Джаред вдруг жадно сжимается всем нутром и начинает выть в матрас то, что не в силах исторгнуть из себя наружу: «Не могу-у, не могу-у, не могу-у!» 

«Все время так делаешь: не знаешь куда, но летишь», — гуляет невесомым туманом в пустой голове. 

Умалишенный. Оба. 

Дженсен проводит носом по шее Джареда вверх к затылку, скатывается с него, заставляет перевернуться на спину и смотрит в затихающее лицо полузверя-полуребенка с нервно дышащими яркими губами, которые запинаются в каких-то невразумительных просьбах, самые понятные из которых «хочу кончить» и «возьми его». Джареда трясет у Дженсена под боком, и лицо у него красное, мокрое, капли пота скопились на изломе бровей, на лбу у волос, и весь он с этими спутанными волосами, с неуставной стрижкой — сам неуставной, неуемный, отчаянный, дурацкий-предурацкий. 

Дженсена развозит до щемящей горло нежности. 

— Двигайся ближе, сделаю тебе хорошо, — тихо обещает Дженсен. Он прижимает Джареда к себе, обхватывает его член рукой, чувствуя, как в жаркой, влажной ладони наливается быстро и горячо. Джаред обнимает его за шею, льнет к нему, стонет в ответ так, что воздуха становится катастрофически мало, так, что Дженсен утыкается лбом в мокрый горячий лоб, шепчет какую-то чушь, ерунду, дышит в губы и чувствует, как Джареда отпускает, как он теплеет и поддается, как ничего другого не надо. Потому что больше нет ничего другого. Потому что вот оно: 

— Дженсен, хорошо, — дурной шепот, — хорошо, Дженсен. 

Дженсен слушает, как Джаред стонет, как просит еще, просит не останавливаться. Смотрит, как мелькает в кулаке головка. Взглядом возвращается к бьющейся на шее вене, спускается чуть ниже к вздрагивающей вместе с ней выпуклой родинке. Рука не прекращает сильных, резких движений, пока Дженсен смотрит на эту родинку, борясь с безотчетным желанием поймать под губы. Потом все-таки наклоняется и накрывает ртом, невольно закрывая глаза. Соленый пот на губах. Низкий гортанный стон. Джаред содрогается всем телом. Сперма белесой, тугой струей выстреливает между рывками пальцев... 

— Не уходи сразу, полежи еще со мной, — через несколько секунд просит Джаред, трогая Дженсена за плечо, и прячет лицо в сгибе локтя. Его шея до сих пор выгнута так, будто он кончает. 

Дженсен обтирает липкую ладонь о простыню. Потом, подумав, вытирает ей Джареду живот — той уже все равно ничего не страшно. Краем глаза он видит, как Джаред медленно убирает руку от лица. Его локоть по-прежнему отставлен в сторону, но указательный палец теперь во рту и закушен сбоку. Остановившийся взгляд упирается в потолок. 

Не похоже, чтобы Джаред был смущен. Жалеет, возможно? 

— Если бы меня сегодня убили, ничего бы этого не было, — говорит Джаред, не отнимая пальца от губ. — Это странно. 

— В смысле — лучше бы тебя убили? — Дженсен пытается шутить. Вот, что странно. Он кивает головой на растекшийся на груди Джареда кровоподтек — временый подарок пули. 

— Нет, не в этом дело. Тогда я не узнал бы, какой ты когда... Ну когда. — Ясно, что Джаред считает фразу законченной. Не меняя позы, он смотрит на Дженсена, будто ждет чего-то. 

В изголовье кровати горит только одно бра, свет от него создает на лице Джареда иллюзию маски, которая разделяет лицо пополам на темную и светлую стороны. И если исключить ту часть, в которой Дженсен не додумывает эту мысль, то он остается рядом и устраивается щекой у Джареда на груди, обнимая его одной рукой. Под ухом сбивается, а потом стучит ровно-ровно-ровно. 

За этот месяц с небольшим, с тех пор как Джаред ворвался в его жизнь, в ней многое изменилось. Но Дженсену сейчас не хочется думать о серьезных вещах. Поэтому он думает о том, что ему было бы жаль не узнать, какой Джаред, когда полуголый неистово выдирает шнурки из своих армейских ботинок. 

И, кажется, они так и не заперли дверь. 


Некоторое время спустя Дженсен открывает дверь из ванной, чтобы увидеть темноту. Джаред стоит у наполовину задернутых штор, и свет уличного фонаря, который падает через окно, окрашивает его фигуру в угольно-черный цвет. После душа он так и не оделся, зачем-то выключил все освещение, и когда Дженсен подходит к нему, он медлит, прежде чем поворачивается, продолжая держать телефон возле уха и выслушивать громкое недовольство на том конце. 

— Я еще не разговаривал насчет перевода. Как-то не придумал ни одной веской причины. Теперь тем более не придумаю, так что придется тебе, — говорит Джаред в трубку, глядя на Дженсена, и, выдержав паузу, опускает голову, обращаясь уже не к нему: — Да, да, все в порядке. Все, скоро буду. 

Отключая звонок, Джаред выглядит так, будто хочет сказать что-то еще, но так и не делает этого. И у Дженсена нет ни малейшего желания продолжать разговор, который уведет их туда, куда ему сейчас совершенно не хочется. Он знает, что найдет десять веских причин, но ни одна из них не перевесит то, что он больше не чувствует. Не чувствует адскую, высасывающую силы пустоту, которая возникает в жизни, когда тебе нечего и некого терять. 

— Давай обсудим это в другой раз, — говорит Дженсен, — и в другом месте. 

— В другой раз и в другом месте, — замедленно повторяет Джаред, долго смотрит на него, а потом кивает. — Давай, если хочешь. 

От того, как он смотрит, Дженсену хочется закрыть ему глаза. 
На Дженсена так уже давно никто не смотрел. Может, и никогда. 

— Сколько у тебя еще есть времени? 

— Минут десять есть. 

Джаред кладет руки ему на плечи, Дженсен прищуривается на уличный фонарь и следит, как от него к ресницам натягиваются мягкие золотистые нити света. Темнота вокруг топит их, но у них еще есть десять минут, чтобы всплыть. 

Все это время Джаред обнимает его со спины. 




Город: небоскребы и солнце, трущобы и небо. 

Рация снова изводит помехами. Джаред долбит по ней кулаком. 

— Все руки не доходят тебя перебрать, усилитель поставить, заколебала ты, — ругается он с замолчавшей коробкой. 

— Разбираешься в технике? — спрашивает Дженсен. 

— В школе занимался в радиотехническом кружке, потом в армии краем, вроде получалось неплохо. 

— А в телевизорах? 

— Можно посмотреть. А что? 

— У меня телевизор барахлит. 

— Дженсен, у меня еще жопа болит. 

Джаред блестит темными стеклами солнцезащитных очков из-под черного козырька фуражки. Его оттопыренные уши стремительно краснеют. 

— Я говорю про телевизор в своей квартире, — с нажимом произносит Дженсен и опускает взгляд на высокие армейские ботинки Джареда, шнурки которых сейчас завязаны очень крепко и заправлены внутрь. 

Они замолкают, потому что каждое сказанное слово может стать лишним, неловким, неповоротливым. 

Джаред медлит еще пару секунд, прежде чем вполголоса спрашивает: 

— Вот и поговорили, да? 

— Поговорили, — прищуриваясь в сторону, соглашается Дженсен. 

Голос из рации прорезается в воздух неожиданно четко: «Северо-восточный квадрат. Угон с Ломбард-стрит. Машина «Бьюик», цвет голубой металлик, номерные знаки…» 

Утренний Сан-Франциско встречает их ветром в небритые лица и ярким, слепящим светом. 



Сказали спасибо: 63

Чтобы оставить отзыв, зарегистрируйтесь, пожалуйста!

09.11.2017 Автор: libela

Спасибо большое за отзыв! Мне очень приятно) 

26.05.2017 Автор: CoffeeCat

Очешуенный, офигительный текст. Спасибо.

Логин:

Пароль:

 запомнить
Регистрация
Забыли пароль?

Поиск
 по автору
 по названию




Авторы: ~ = 1 8 A b c d E F g h I J k L m n o P R s T v W y z а Б В Г Д Е Ж З И К м Н О П С Т Ф Х Ч Ш Ю

Фанфики: & ( . « 1 2 3 4 5 A B C D F G H I J L M N O P R S T U W Y А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я

наши друзья
Зарегистрировано авторов 1372