ГлавнаяНовостиЛичная страницаВопрос-ответ Поиск
ТЕКСТЫ
1572

Когда цветет миндаль…

Дата публикации: 11.02.2016
Дата последнего изменения: 11.02.2016
Автор оригинального текста: Rainfall_Season
Автор (переводчик): Rainfall_Season;
Бета: Longways
Пейринг: Джаред / Дженсен;
Жанры: ангст; историческое АУ; рабство; херт/комфорт;
Статус: завершен
Рейтинг: PG-13
Размер: миди
Предупреждения: ненормативная лексика, упоминание увечий, достаточно вольное обращение с историческими реалиями)))
Примечания: Поначалу задумывался, как сонгфик. Звуковой ряд: http://pleer.com/#/search?q=artist%3ASevara+Nazarkhan+ft.+Peter+Gabriel
Саммари: Есть воспоминания – как сны. Есть сны – как воспоминания. И когда думаешь о бывшем «так недавно и так бесконечно давно», иногда не знаешь, – где воспоминания, где сны.
Глава 1

Утро дышит весной, исполняя желания,
Но туманом затянута серая даль.
Сладкой болью в душе отзовутся признания
Слов забытых, когда зацветает миндаль…

©Е.Журавлева-Подольская

ТОГДА

Пленников привезли поздно ночью. В долине уже вовсю горели костры, звенели песни и смех, а над домами Ак-Кая в холодном воздухе ранней зимы плыл густой и терпкий дух жареного мяса, политого крепчайшим имбирным пивом, – все праздновали победу.

Джаред, закрыв глаза, тяжело опустился на каменные ступени дворца. Доспехи нещадно тянули вниз, а под поножами снова заныло раненое колено. Наверное, эта битва была для него последней. Пока во всяком случае. Ибо вряд ли теперь отец возьмет его, хромого, в сарматские земли. Поход ожидается опасный и долгий, царю понадобятся самые сильные, выносливые и преданные воины. Джаред же не мог теперь похвастать здоровым телом, да и бодрый дух после последней схватки с северным племенем давно улетучился. Осталась только усталость да больная нога. Велик и могуч государь Скилур, владыка Скифии и Ольвии, победитель Боспора, завоеватель северных земель. А еще – суров и справедлив. И если воин покалечен, то не бывать ему в бою. Даже если это сын самого царя. Любимый и единственный. Что ж, волею Богини, придется остаться здесь. Как и должно преемнику.

Джаред вздохнул и посмотрел со ступеней вниз, на площадь перед дворцом. В темноте угадывались очертания человеческих тел. Кучка окровавленных, измученных дальним переходом людей жалась друг к другу – это были пленные воины-северяне, единственные уцелевшие в кровавой келермесской битве. Еще одна громкая победа, еще один разоренный город, еще несколько тысяч убитых. Еще три сотни новых рабов для его государева величия…

Битва и правда была жуткой. Даже для Джареда, в свои двадцать побывавшего уже в десятках сражений и испившего кровь врага  четыре зимы назад*.

­________

…Их было две тысячи. Две тысячи всадников – быстрая и смертоносная армия Скилура. Лучшие из лучших под предводительством своего государя. Пеших же, говорили, пришло в три раза больше. Они взяли северный город в темноте, в час между собакой и волком, когда все спали. Они напали на людей, не ожидавших их прихода, обратили всех в бегство, что обыкновенно в таких случаях; почти всех, способных носить оружие убили, других увели живьем.

Небо на востоке пылало восходом. И пылал, догорая, покоренный город. Огромна была добыча Скилура. В золоте и мехах покидал он крепость северян – свой новый форпост по эту сторону гор, оставляя за спиной лишь черное пепелище, покрытое ковром мертвых тел.

Джаред дрался словно зверь (недаром в отряде прозвали его Ликом – волчьим когтем), он со своими людьми первым ворвался в крепость, смёл главные ворота, и, покрытый кровью и грязью, попытался сходу захватить сторожевую башню. Здесь удача его покинула, ибо запершиеся в башне северяне дали достойный отпор. И даже сражаясь по колено в трупах, Джаред не переставал удивляться человеческой смелости и преданности, глядя на то, как стремительно редеющий отряд северян отступает, но не бросает своего командира – высокого медноволосого воина, умело и отчаянно продолжавшего отстаивать свободу и жизнь.

С самого детства Скилур Великий учил сына единственной мудрости, которую понимал и принимал сам – повергни врага, унизь врага, уничтожь врага. Ибо нет на земле народа более великого и богоподобного, чем скифы. Но лишь одно правило вынес сын государя из своего собственного военного опыта – никогда не презирай врага своего, ибо он может оказаться лучше тебя. Цени его. Уважай его. Пусть жар самой битвы и боги рассудят, кому жить, а кому умереть.

Вот и теперь, до последнего держали северяне оборону, отступая, погибая, но не сдаваясь. Число их таяло на глазах. И когда скифы начисто вышибли двери, и когда ступень за ступенью была взята лестница, и когда, не желая попасть в плен, гордые и свободолюбивые люди севера выбрасывались из узких окон башенных бойниц.

За спиной командира – единственного оставшегося в живых – лишь узкая верхняя площадка башни, открытая всем ветрам. Шаг назад, шаг в сторону – смерть. А перед ним тоже смерть – в рысьих глазах скифского воина, размахивающего сагарисом. Джаред поудобнее перехватил акинак и осторожно, по-кошачьи плавно двинулся на северянина. Сейчас они станцуют последний, смертельный танец. И только Крылатому Псу известно, кто выйдет победителем. Северянин шумно вдохнул, сжав губы в тонкую полоску, и тоже двинулся вперед, опасно балансируя тяжелым двуручным мечом. Джаред резким кивком отбросил назад свою густую гриву и впился взглядом в лицо врага: идеальная линия бровей, носа, подбородка. И глаза… Наполненный холодом и ненавистью зеленый лед. Не видел скиф таких глаз никогда, ни у друзей, ни у врагов. Это взгляд воина, это взгляд царя.

Так они и двигались – по кругу, чуть задевая друг друга концами мечей, в ожидании выпада. Глаза в глаза. Северянин не выдержал первым. Резкий рывок, мощный, но неверный удар – и Джаред, отбросив выбитый двуручник в сторону, уже прижимает острие акинака к шее. Тонкая струйка крови медленно стекает в ворот кожаного доспеха…

___________

Со стороны реки послышалось конское ржание: значит, отряд уже разбрелся по домам, лошади разнузданы и накормлены, а бравые воины пьют заслуженную чарку за здоровье государя и величие родной Скифии.

Джаред, кряхтя и скрипя зубами, поднялся. Машинально подумалось – надо бы сменить повязку. Ладно, потом. Все потом. Сейчас он хотел незаметно проскользнуть к клетке с пленниками и еще раз взглянуть на него. Того, чей взгляд уже вторую луну не дает ему уснуть, чья ярость на поле боя была столь бешеной и яркой, что Джаред невольно залюбовался. Даже честно выиграв в рукопашной схватке и прижимая коленом к земле руку с кинжалом, даже слушая грубую брань и проклятья в свой адрес на незнакомом наречии, сын скифского царя любовался своим врагом - молодым мужчиной, чьи глаза мерцали темной зеленью, словно воды священного Танаиса, чьи коротко остриженные волосы отливали медью, а белая кожа была усыпана золотистым песком. У скифа тогда завертелось в голове одно: смелый, красивый, свободный - не смогу убить.

Естественно, жалость обернулась против Джареда – северянин в провальной, но весьма отчаянной попытке вырваться все же ткнул кинжалом в колено. Что ж, за все надо платить. Даже за возможность подарить жизнь своему врагу…

Тенью проскользнув мимо часовых, Джаред заглянул в клетку. Там, в тусклом свете чадящего факела стояли, сидели, лежали измученные люди. Лица их были покрыты слоями грязи, крови и дорожной пыли. То, что раньше звалось кожаными боевыми доспехами, сейчас более всего напоминало лохмотья нищих попрошаек.

Но ни стона, ни проклятья не доносилось из клетки. Лишь тихое позвякивание цепей в ночной тишине. Джаред вгляделся темноту – северянин сидел, скрючившись, в самом углу, прислонив голову к стене и закрыв глаза. Даже в неверном свете факела на бледной шее был заметен багровый след от веревки – старый Жим, отцовский выкормыш и один из самых свирепых катов, не давал спуску ни рабам, ни пленным. Особо строптивым обвязывали шею веревкой, другой конец которой крепили к луке седла, и у несчастного оставалось только два варианта: либо задохнуться, либо бежать за лошадью. А когда, сбивая ноги в кровь, бежишь за лучшим боспорским скакуном – тут уж не до строптивости и гордыни - враз все становятся шелковыми.

Чуть просунув руку сквозь прутья, Джаред слегка потрепал парня по руке. Северянин не двигался. Джаред тряхнул его за плечо, тот вдруг открыл глаза и невидяще уставился в темноту, а потом, глухо застонав начал заваливаться на спину. Джаред поднес свою руку к лицу: в тусклом факельном свете она была перемазана в чем-то темном и липком.

- Стража! Вот этого пленника – немедленно осмотреть, перевязать. Перенести в мои покои. Быстро!!! – несмотря на полночный час и победное празднование в долине, хриплый и громкий голос царского сына заставил солдат и прислугу закрутиться-завертеться, сея вокруг суету и хаос. Приказание было выполнено  в считанные мгновения.

А спустя полчаса, снимая пояс с ножнами и чуть подволакивая ногу, Джаред распахнул двери в царские покои и, воспользовавшись внезапной тишиной, с порога, почтительно склонившись, произнес:

- Великий государь и отец мой, да продлятся годы твои несчетно. Ты обещал мне любую награду, если битва будет выиграна.

Я выбрал награду. Пленник-северянин, воин, столь отчаянно сражавшийся и побежденный мной – беру его.

Здесь, при свидетелях, объявляю: теперь он – моя собственность. Мой раб.

 

СЕЙЧАС

...раб-раб-раб-раб.

Судорожно хватая ртом воздух, он подскочил на кровати. Рука рефлекторно продолжала нервно стискивать измятый край простыни, в голове бухало, отдаваясь эхом горного обвала страшное и непонятное слово, а перед глазами все еще плыло марево полусна-полукошмара. Немного придя в себя, Джаред провел ладонью по глазам. Все лицо было залито холодным потом. Черт! Его же никогда не мучили кошмары, так какого хрена именно здесь и именно сейчас?..

С трудом поднявшись и пошатываясь, Джаред подошел к балконной двери. За окном понемногу светлело – еще час, и калифорнийский день полностью вступит в свои права. А пока­ - лишь мягкие блики на склонах холмов, слабый свежий ветерок и бескрайние просторы океана там, далеко внизу.

Прислонившись горячим потным лбом к оконному стеклу, Джаред закрыл глаза.

Свист ветра, лязг оружия, крики воинов и запах свежей крови, забивающий ноздри…  Эти сны пришли к нему недели через две после приезда в этот город. Джаред до сих пор не мог забыть этот первый полукошмар-полубред, после которого проснулся трясущийся, потный и охрипший от крика. Но тогда он все удачно списал на количество выпитого на вечеринке, устроенной компанией в честь его приезда. Потом сны стали повторяться с завидной регулярностью. Но никогда до сегодняшней ночи его кошмары не были столь яркими. И столь реальными. Он вдруг осознал, что до сих пор мелко трясется. Черт-черт! Джаред повернул голову – в огромном зеркале отразилось бледное испуганное лицо с темными кругами под глазами. В голове все еще мелькали обрывки странного и до жути реального сна. Глубокий вдох - задержка дыхания - резкий выдох. Несложное упражнение по управлению собственными эмоциями, которому его обучил штатный психолог, вроде бы помогло и сейчас. Ночная тревога понемногу рассеивалась, в лучах восходящего солнца блекли обрывочные воспоминания, и, наконец, осталось только терпкое послевкусие, словно после бокала сухого вина, к которому Джаред за полгода жизни на западном побережье уже пристрастился.

На террасе свежий ветер ворвался в легкие, выдул из лохматой головы остатки морока и укутал в ароматы сладкой росной зелени с примесью океанской соли. Он обвел глазами великолепный вид: в туманной дымке вниз по склону расстилалось покрывало садовых плантаций.

 Благословенна земля калифорнийская – она вечно в цвету. "Этому место благоволит сам Господь", - прочитал он когда-то в одном из глянцевых журналов. Так оно и есть. Именно так и считал Джаред Тристан Падалеки -  новоиспеченный хозяин полутора тысяч акров плодородных калифорнийских холмов, густо засаженных фруктовыми садами и виноградниками, все еще не веря своей удаче. Миллионер тридцати лет отроду - он уже являлся одним из совладельцев «Golden Almond»**, крупнейшей на всем западном побережье компании по экспорту орехов и фруктов и слыл в этом бизнесе довольно крупной рыбой. Даже тогда, два года назад, когда они с Чадом сумели провернуть немыслимую по своей грандиозности и прибыльности сделку, когда результат превзошел все ожидания, и когда старый Джеральд Падалеки, мастодонт в мире американской торговли, а по совместительству и отец Джареда – благосклонно обронил: «Что ж, теперь мы с тобой на равных, сын. Тебе остается только держать планку» - Джаред все равно не верил, что попал в этот водоворот удачи. Именно тогда, первый раз приехав по делам в Калифорнию на излете февраля, Джаред увидел чудо всей своей жизни и пропал. Миндальные сады – вот венец природной красоты и вечности. Удивительные деревья, зацветающие рано волшебным белым цветом, когда зимний холод еще пронизывает землю, они несут в этот мир новую жизнь и веру в возрождение. Во время их цветения земля покрывается белым ковром, и ничего прекраснее этого ковра нет на свете. Поистине - пробудись и смотри***.

Невзирая на стенания Чада и его нудёж, что это не прибыльно, Падалеки приобрел пятьсот акров плантаций сладкого миндаля, основал дочернюю компанию и не переставал радоваться этому. Помимо дохода это привнесло в жизнь Джареда спокойствие и надежду – ведь миндаль издревле считали древом обновления, нового начала. И Джареду это нравилось.

А когда Чад согласился возглавить представительство и остаться в дождливом Бостоне, а ему предложил отправиться в солнечную Калифорнию, чтобы отладить новые линии производства – Джаред, забыв обо всем, с замиранием сердца согласился. Ему почему-то казалось, что Чад вдруг передумает и тогда может не случится…  Что не случится, Джаред объяснить не мог. Просто в тот момент, когда он подумал о переезде в Калифорнию, в груди сладко заныло-засосало предвкушением чего-то нового, яркого и неизведанного.

Но когда самолет благополучно приземлился, лимузин компании неторопливо и пафосно доставил в шикарный отель, а в телефонной трубке, заикаясь от волнения, директор местного филиала «Golden Almond» бормотал о том, что «мистеру Падалеки не стоит волноваться, компания в полном порядке, доходы растут и прочая и прочая» - Джареда наконец отпустило. Ведь это так просто – поверить, что ты в земном раю. Особенно утром, когда из окна тянет сладкой горечью, а ветер засыпает пол маленькими белоснежными лепестками.

Отель, даже самый шикарный, все равно остается отелем. А Сан-Луис Обиспо – волшебный и прекраснейший город. Поэтому месяц спустя Джаред купил себе особняк, расположенный на холмах и с потрясающим видом на темнеющий вдалеке океан. Да, жизнь здесь не бурлила так бешено и непредсказуемо, как в мегаполисах, к которым он привык, не было постоянной четко бьющей в висок пульсации движения. Но не было и ощущения, что он все время, безумно торопясь, все равно  опаздывает куда-то. Барахтается, тонет в водовороте суеты и мелочей, а что-то действительно важное и необходимое размытым силуэтом маячит где-то на том берегу.

Иногда, стоя вечером на террасе своего дома, провожая за горизонт тонущее в океане расплавленное солнце, Джаред ловил себя на мысли: а что если всё, что было до Калифорнии – просто сон, игра воображения? А вот здесь и сейчас он проснулся и вот-вот обретет нечто важное, без чего нет самой жизни.  Этого ощущения он объяснить не мог даже сам себе. Чад Мюррей, закадычный друг и компаньон, с некоторых пор зачастивший сюда, на западное побережье, не уставал подкалывать друга:

- У тебя, Падалеки, просто начисто отсутствует важнейшая составляющая нашего бытия – секс. Твой гениальный мозг сбоит, не находя выплеска буре эмоций, бушующей в твоей голове.

- Чад, ты обкурился? Где ты набрался этой психоделической херни? Все у меня нормально. Просто я, в отличие от тебя, не прыгаю в койку со всем, что шевелится.

- Уморил! Моногамность – сомнительное достоинство в наши дни. Даже для гея. Ты поаккуратней с воздержанием, я читал, что от спермотоксикоза может и крыша поехать. Вон, у тебя уже и видения начались, сам же рассказывал…

- Чад, только потому, что ты - мой лучший друг, я не съезжу тебе по морде, а открою великую тайну: ты редкостный долбоеб! Во-первых, не видения, а сны. То есть, кошмары какие-то. И вообще, зря я тебе об этом рассказал.  А во-вторых, мне кажется, что время «перепихона-на-ночь» для меня уже закончилось. Только здесь я начал понимать, как важно возвращаться после напряженного рабочего дня не куда-то, а к кому-то. А к кому ты возвращаешься по вечерам, Чад?

Дружеские перепалки возникали между ними все чаще, но даже теперь, в солидном костюме, с часами, стоимостью в годовой бюджет небольшой африканской страны – Чад, входя в раж спора, все равно выглядел по-пацански, нахохлившейся бойцовой рыбкой. И продолжал гнуть свою линию:

- Вот только не засоряй мне эфир беседами о любви и верности. Цветочков ему захотелось, понимаете ли. Я еще не выпил свою цистерну алкоголя, не отымел гарем прелестных барышень и не заработал милл…  А нет, блин, миллион я уже заработал. И не один. Ну, да ладно, я не об этом. Просто девчонок вокруг пруд пруди, зачем же я буду обижать их выбором одной-единственной. Лучше постараюсь осчастливить собой как можно больше. Тебе сложнее, Джаред. Встретить симпатичного, нормального, адекватного и интересного парня в наше время – редкость. А чтобы он еще и парнями интересовался…  Вот уж действительно лотерея. Один на миллион! Так что мой тебе совет: не усложняй себе жизнь, ходи в клубы, знакомься, трахайся, расставайся. В общем, живи. И дай жить другим. Вот тогда – поверь лучшему другу! – тебя вся эта херотень с кошмарами отпустит.

Кстати, куда мы рванем сегодня вечером? Я прилетел на три дня, не хочу упустить ни одной горячей калифорнийской цыпочки…

О да, вечер с Чадом – это незабываемо. Впрочем, как и всегда.

_________

…Утро вступило в свои права. Солнце так и не выглянуло из-за плотной облачной пелены, было сыро, и день намечался ветреный. Впрочем, на излете зимы здесь всегда так. Стоя на террасе, Джаред улыбнулся, вспоминая вчерашний автопробег по клубам. В вечер перед отлетом Чад оказался действительно в ударе – давненько Джаред не увозил его из бара в таком состоянии. Девчонки были великолепны, но Мюррея все же скосила третья бутылка текилы, поэтому демонстрацию верного образа жизни он отложил на неопределенный срок. В общем, в Бостон Чад полетел как истинный хозяин жизни - в состоянии багажа.

…Ветер усилился, и на террасе стало довольно холодно. Поежившись, Джаред завернулся в плед и растянулся на кушетке, даже не подумав убегать в комнату. Он любил бывать здесь по утрам, любил до боли всматриваться в этот пейзаж, впитывать его в себя, жить им. В такие минуты он ощущал, что жизнь, как и миндальный сорт – бывает горькой, бывает сладкой и бывает хрупкой.

С каждым вдохом по телу прокатывала волна спокойствия. Мысли понемногу обретали четкость, и складывающаяся картина была, мягко говоря, не очень. Этот сон – он повторяется снова и снова, каждый раз сюжетно продолжаясь, обрастая все новыми и новыми подробностями. Этот сон заставляет метаться внутри себя раненым зверем. Этот сон что-то значит. Наверное…

Падалеки устало уронил голову. Порыв ветра вынес на середину террасы горсточку миндальных снежинок и закружил по полу крошечным водоворотом. Джаред бездумно протянул руку, коснулся цветков и прошептал в пустоту:

- Мне кажется, я схожу с ума.

 

ТОГДА

С тех пор, как отшумели победные празднества, прошло уже больше седмицы. Пленников поселили в старом амбаре, худо-бедно приспособленном для содержания рабов - с полей победы скифы редко возвращались с живой добычей. Жестокие, стремительные, смертоносные - солдаты предпочитали не оставлять живых. Да и участь немногочисленных рабов была незавидна: одним гнуть спину день и ночь под плугом, вспахивая землю, смотреть за скотом, перетаскивать камни, другим, если сука-судьба совсем отвернётся  - попасть в покои живой игрушкой, с которой новый хозяин сделает, что захочет.  И те, и другие ненадолго задерживались на этом свете.

Джаред поначалу наведывался к пленным – немыслимый поступок со стороны сына самого государя. Необъяснимая тяга к врагу своему, ставшему теперь его рабом, ошеломляла, пугала и пьянила крепче ритона вина****.  Северянин – его звали Дженсен, теперь Джаред знал это – трое суток провалялся в беспамятстве. И дело было не только в ранении – для воина пару неглубоких воспалившихся порезов ничего не значили, к тому же царский лекарь лично осмотрел и приготовил все необходимые снадобья и притирки.  И даже не в общем истощении. Новоиспеченный раб шел на поправку слишком медленно. И скиф подозревал, что причиной тому - неистовое желание умереть.  Как солдат солдата Джаред его понимал. Впитанная с потом и кровью, вбитая с детства истина оказалась у него с Дженсеном одна на двоих: потерял свободу – потерял честь, потерял честь – потерял жизнь. А Джаред с какой-то дикой жаждой все ждал того мига, когда Дженсен откроет глаза. Ему до дури, до зуда внутри хотелось вновь ощутить на себе холодный, пусть и полный ненависти, но дышащий силой и жизнью нездешний взгляд. Даже сидя на военном совете в походном шатре самого государя, Джаред мыслями был в крохотной дощатой клети, где на полу, выстеленном шкурами, метался в бреду северянин. Ожидание было совершенно невыносимо, и скиф приказал перенести нового раба в свой шатер (хвала богам, Скилур затевал новый поход, и войско уже перебралось из домов в походные шатры, разбитые в долине за городской стеной).

Вскоре пленник пришел в себя. И Джаред, расслышав слабое бормотание, как вор в ночи метнулся в угол, где лежал пленник, жадно вслушиваясь в обрывки слов:

- Где… - Дженсен закашлялся и замолчал.

Выждав паузу, и вовсю разглядывая лежащую перед ним фигуру, скифский наследник ответил:

-  Это Ак-Кай. Величайший город на земле скифской. Я тот, кто взял тебя в плен, северянин.

В неровном тусклом свете факелов задрожали длинные ресницы, и вдруг блеснули глаза. Дженсен напрягся и попытался отшатнуться от незнакомца, но Джаред лишь придвинулся ближе и, нависая над лежащим, произнес:

- Ты больше не воин, северянин.

В ответ – долгое молчание. И затем – тихий, чуть хрипловатый голос:

- Убьешь меня?

- Если бы хотел убить – убил бы. Мне достаточно этой победы. Ты будешь жить и принадлежать мне. У тебя более ничего нет, раб. Но… Я оставлю тебе твое имя. Мне оно нравится.

И Джаред надавил пальцами ему на предплечье. Дженсен, стиснув зубы, опять застонал от боли. Клеймо, поставленное в тот же день, как государь благосклонно пожаловал сыну его трофей, еще не успело зажить.

Взгляд, полный ненависти и боли, Джаред выдержал с трудом.

________

Первым делом Дженсен отказался от еды. Сначала молча отворачиваясь, а затем и швыряя миску с едой в лицо охране. Рассчитывал ли он на то, что ему дадут умереть с голоду или что хозяин разозлится и прикажет убить его? Сначала Джаред, выслушивая рассказы слуг, взбесился. Какого черта? Он подарил этому засранцу жизнь единственно возможным способом. Отшвырнув слугу, он ворвался в свой шатер и в два шага оказался рядом с Дженсеном. Тот по-прежнему сидел в своем углу, Джаред схватил его за волосы на затылке, отттягивая голову назад, заломил руку, пресекая любую попытку вырваться, и зарычал в беззащитно откинутую шею:

- Если ты не понял в первый раз – объясню снова. Единственная причина, по которой ты еще жив – то, что ты моя собственность, и никто не может тронуть тебя без моего ведома. У нас принято предъявлять не врага, а голову врага. Половина тех, кого привезли с тобой, уже мертва. Государь Скилур не жалует пленных.

Затрепетали тонко очерченные крылья носа, губы побелели и  сжались тонкой полоской:

- Зачем я тебе, кочевник, уничтоживший мой город? Я твой враг, ты мой враг. Этого не изменишь. Чтобы ты не решил – рабом я не стану. Убей меня. Иначе я буду искать смерти – твоей или своей - столько, сколько потребуется. И найду.

Джаред еще сильнее вцепился пальцами в ежик чуть отросших волос, вновь тайно восхищаясь скрытой внутренней силой:

- Нет, Дженсен. Теперь я решу, когда тебе умереть.

И опять – полный ненависти взгляд зеленых глаз. Но теперь на дне зрачков Джаред вдруг заметил настороженную… неуверенность?

- Зачем я тебе, скиф?

Джаред молча, не отрывая взгляда, вдруг провел свободной рукой по подбородку, очертил изгиб шеи и замер, прижав ладонь к груди пленника:

- Ты не похож на остальных. В моей воле взять тебя силой. Но не этого я желаю. Ты мой раб, один из многих. Но ты – особенный. Я хочу узнать тебя. Хочу понять какой ты здесь, внутри - легкое похлопывание по груди, - понять, почему меня к тебе тянет.

 Дженсен беспокойно заерзал, изо всех сил пытаясь освободить хотя бы руку:

- Не смей…

Внутри разгоралось неведомое черное пламя, оно распаляло и обжигало сердце, голову, оно пугало до жути. Один раз прикоснувшись к Дженсену, скиф вдруг ясно понял, что не отпустит его. Не сможет. Ни на этом свете, ни на том. И, не сдерживаясь более, он впился в эти сжатые, перекошенные ненавистью и пахнущие травяными отварами губы, целуя сильно и больно, до укусов, до крови. Дженсен судорожно забился под ним, пытаясь вырваться. Выгнулся в судороге натянутой струной и… вдруг обмяк. Отстранившись, Джаред вгляделся в побледневшее лицо и закатившиеся глаза. Слабость болезни и голодное истощение сыграли злую шутку – вместо упорного сопротивления и отстаивания чести, Дженсен провалился в глубокий обморок.

Джареда от вида этой беззащитности вдруг повело, в груди разрастался мерцающий сгусток тепла. Он вновь склонился, опуская свою недвижимую добычу на шкуры, еще раз провел рукой по медным волосам  и прошептал:

- Ты сильный, Дженсен. Я не хочу ломать твою силу. Я хочу поделиться с тобой своей. Надеюсь, ты поймешь.

И легко коснувшись губами губ, вышел из шатра, подставляя пылающее лицо холодному зимнему ветру.

 

СЕЙЧАС

… пронизывающий ветер так и не остудил жар, горевший внутри. На губах все еще чувствовался привкус горьких трав и железа, а ладонь горела от прикосновения.

Джаред распахнул глаза и уставился в потолок, пытаясь снова восстановить нехватку воздуха в легких. Все тело ломило и болело. Перед глазами плавали мутные пятна. А на губах – о, ужас! – все еще отчетливо ощущался металлический привкус. Дыши-дыши-дыши. Это всего лишь сон. Еще один нереальный сон в череде других.

Поморгав и вытерев глаза, Падалеки сел в постели. Опять кошмар выбил его из колеи. Только в этот раз что-то изменилось. После предыдущих снов тянуло блевать и пить антидепрессанты, а теперь… Джаред медленно провел рукой по потной груди, животу, спускаясь ниже.  Туда, где потягивало до легкой боли, скручивало внутренности невыплеснутое ночное возбуждение. Рука на автомате скользнула под резинку боксеров, обхватила давно стоящий колом член и задвигалась, сначала медленно, тягуче, заставляя тело выгибаться и ерзать, сминая простыни, а затем ускоряясь с каждым движением, чуть касаясь пальцем чувствительной открытой плоти. Хватая воздух, Джаред ощущал потерю контроля над собственным телом, жаждущим удовольствия. И, уже трясясь крупной дрожью, уже ныряя за оргазменную грань и заливая спермой постель, перед глазами возникло красивое нервное лицо с зелеными ледяными глазами, а губы бездумно прошептали:

- Дженсен.

_______

Медленно сползая с постели, Джаред обхватил колени руками. На смену удовольствию пришло отчаяние. Черт-черт-черт! Он был напуган до основания. И он явно ехал крышей, и что с этим делать – не понятно. Что, блядь, вообще происходит?! Сколько он уже по-человечески не спит? Неделю, месяц? Год? От посторгазменной неги и следа не осталось. Один резкий злой удар – и прикроватный столик раздолбан вдребезги.  Запястье противно запульсировало болью. Он всегда считал себя человеком не глупым и весьма практичным. И разнообразные сказки, легенды, мифы и байки – и что там еще бывает – воспринимал только в качестве литературных жанров. А возможность существования параллельной реальности объяснял либо вялотекущей шизофренией, либо  переизбытком алкоголя в крови.

А теперь он тонет, захлебывается в этом омуте нереального.

Может, Чад прав? Может, надо просто отдохнуть и развеяться? Но сны начались довольно давно. С тех пор Падалеки перестал засиживаться в офисе до глубокой ночи и поотменял (между прочим, в ущерб компании) херову тучу всяческих деловых встреч.

Легче не стало. Разглядывая разбитые костяшки, Джаред вдруг замер. А что, если…

Если верить людской молве, чаще всего бога видят атеисты. Но, в своем неверии и неведении умудряются каждый раз пробегать мимо. Может, и его сны – это намек? Знак вселенной, что пришло время что-то менять в своей жизни. Взглянуть на мир по-другому, чтобы за суетой не пропустить что-то важное. Не пропустить саму жизнь. И в этот момент Джаред вдруг со всей серьёзностью осознал: вот оно, переломное! Теперь у него лишь два пути – либо продолжать двигаться по накатанной, либо…

Приняв душ и одевшись, Джаред схватил со столика ключи от машины. Внутри раздирало желанием мчаться, ехать, не разбирая дороги. И абсолютно не важен пункт назначения. Лишь сама дорога, и смутное осознание, что там, в конце пути его ждут. И лишь это важно.

Ветер по-прежнему трепал волосы влажным холодом, рассыпая в воздухе отголоски последних зимних судорог и уже пробивающейся, юной и неотвратимой весны. Джаред поднял голову, вглядываясь в бледно-голубую бездну, исчерченную белоснежными ломаными линиями миндальных ветвей, глубоко и шумно вдохнул горьковатую сладость аромата.

Океан. Ему нужно к океану.

 

ТОГДА

Джаред сбежал тогда, оставив северянина в беспамятстве на попечение лекаря. И несколько дней ему, великому воину, позорно не хватало смелости вновь пойти к своему рабу. Слуги молча и странно посматривали на царского сына, столь явно проявившего заботу о пленнике. Шептались за спиной, конечно. Мол, хозяин совсем растекся, прыгает перед вражьим псом, не наказывает, работать не заставляет. Но пока шепот этот не достиг ушей государя – Джареду было плевать. Конечно, он осознавал, что если жестокий Скилур узнает о его внезапно возникшем интересе к живому трофею – лишит сына всех привилегий, и, не задумываясь, отправит в конюшни, убирать навоз. Ну, а пленника забьют до смерти. Или затравят собаками. Или ­- что самое жуткое - отдадут поиграть Жиму (а Жимовы «игрушки» истязались месяцами, полностью теряя человеческий облик и мечтая умереть).

Сейчас же все мысли его были заняты рабом. До дури хотелось ворваться в шатер, схватить-сграбастать, руки вывернуть, чтоб не вырывался и…  Но, снова и снова вспоминая тот взгляд, – гневный, отчаянный – Джаред понимал, что так он сможет поступить лишь единожды. Потом – смерть. Джареда или Дженсена – не важно. Но -  смерть. Конечно, на месте пленника он тоже сделал бы все, чтобы умереть. А если человек решил себя убить, то никто и ничто его в этом стремлении не остановит. Это как игра с огнем: пляшет пламя, манит, хочется поймать-сжать в кулаке, но разум знает, что это будет такая боль, вынести которую сможет не всякий.

Лекарь и охрана докладывали, что пленник стал на удивление покладистым. Не отказывается больше от еды, пьет все отвары. А когда больной смог встать на ноги, его с позволения Джареда, выводили из шатра на воздух. Издалека скиф мог понаблюдать за ним по вечерам: северянин мало ходил пока, все больше сидел, уставившись в даль, возле горитов со стрелами, составленных у входа в шатер, и молчал.

В один из таких вечеров  Джаред, по привычке укрывшись в тени соседних солдатских шатров, расположился поглазеть на своего пленника. Тот, как обычно в последнее время, вышел, проковылял к костру и сел, в очередной раз устремив взгляд в пустоту. Отблески пламени плясали на его исхудавшем, но все равно невообразимо прекрасном лице, намечая черные тени под запавшими глазами. Джаред так засмотрелся, что даже не сразу сообразил – Дженсен успел подняться и, пристально вглядываясь в то место, где притаился скиф, медленной походкой пошел к нему. Джаред, помедлив несколько мгновений, выступил вперед, в круг света. Северянин остановился, не доходя пары шагов.

- Ты следишь за мной… хозяин? – последнее слово он вытолкнул через силу, не отрывая взгляда, Джареда.

- Просто смотрю. Мне нравится на тебя смотреть, Дженсен. С того самого боя на башне. Не могу забыть.

- Не можешь забыть врага? Тебе остается только посочувствовать, кочевник.

Джаред стремительно шагнул вперед, вплотную приблизившись к нему, и, протянув руку, коснулся щеки. Наверное, слишком резко и неожиданно, потому что Дженсен поначалу отшатнулся. Потом взял себя в руки и, прикрыв глаза, хрипло произнес:

- Ты снова собираешься меня лапать, как девку?

- Когда я в прошлый раз тебя коснулся – ты упал в обморок. А это вряд ли можно назвать поступком бравого воина, - Джаред усмехнулся, провоцируя собеседника.

Тот замолчал, опустив голову. Потом резким движением смахнул с плеч шерстяную накидку, резко выбросил руку, ухватил скифа за полотняные отвороты рубахи, притянул к себе и с обреченностью самоубийцы, прыгающего в пропасть, прошептал прямо в губы:

- В прошлый раз я был слаб. Ты не победил. Это я дал тебе фору.

 И поцеловал. Жестко, отчаянно, выпивая все дыхание, не оставляя даже малейшей возможности вдохнуть. Обхватил руками Джаредову голову и с силой провел по длинным лохматым волосам, провел по шее, спускаясь в отворот рубахи и, немного отстраняясь и пытаясь отдышаться, спросил:

- Все еще хочешь понять, какой я здесь, кочевник? – легкое касание своей груди. – Я позволю. Но только в обмен на обещание.

- Какое? – голова почти не соображала, Джареда вело, нутро звенело натянутой струной в радостном предвкушении.

- Утром ты убьешь меня.

Это словно нырнуть в ледяной горный ручей. Мир вокруг перестает двигаться, застывает и замерзает вместе с тобой. Сердце – вот оно было, и вот его нет. Мысли в голове заметались-заполыхали.

«Нет, нет, нет!» - ревело в голове.

Но жар и дрожь чужого тела под руками, мягкие обветренные губы с привкусом соли и железа. И глаза. Как проклятье, как погибель – шальные, колдовские, затягивающие в неведомую доселе глубину. В этот миг до скифа дошло: это не он заклеймил, а его. И пути назад нет. Есть только это и только сейчас. На отказ сил уже не остается, и поэтому он солгал самому себе и Дженсену:

- Да. Убью…

Сжимая руку в руке, короткий и стремительный путь к шатру отчего-то показался бесконечным.  Джаред рявкнул на охранников, и те растворились в темноте между костров, горевших в долине. Распахнув полог, он со звериным рыком швырнул Дженсена на устланный мехом пол. В угол полетели наручи, пояс с кинжалами и подбитый мехом тяжелый плащ. Северянин приподнялся на локтях и, не отрываясь, глядел снизу вверх на своего господина. А тот опустился на одно колено и притянул к себе Дженсена, целуя жадно и тягуче, обнимая, лаская крепко и по-звериному нежно. Джаред сделал попытку вести в этом танце: неистово, с глухим рыком срывал он одежду, гладил-скользил ладонями по бледной вспотевшей коже, по литым мышцам груди, плеч. Поцелуями-укусами прокладывал дорожку ниже, где восхитительный жар крови уже наполнил плоть. Северянин, растерявшийся поначалу, ответил на ласку низким грудным стоном и, одним коротким сильным движением перевернул их, оказываясь сверху и застывая в напряжении натянутой струной:

- Ты любишь подчинять, скиф? – жаркие губы на шее создают причудливый узор из бордовых пятен, -  что, если я не проявлю рабскую покорность?

Короткий тихий смешок:

- Это не поединок, северянин. Здесь не будет проигравших и побежденных. Это ночь, которую я хочу подарить тебе и которую хочу получить в дар от тебя. Я не приказываю, Дженсен. Просто прошу – позволь мне.

Напряжение медленно уходило, Дженсен расслабленно опустился, чуть касаясь щекой щеки, закрыл глаза и, зарываясь пальцами в длинные влажные пряди темных волос, чуть слышно выдохнул:

- Да…

 

И была ночь. И плясали тени по покрывалу в неверном свете факелов, И были двое, в сплетении тел и душ.

И было утро.

_____

Дальнейшие события замелькали в сознании Джареда жутким калейдоскопом.

Утро принесло отрезвление, и, лежа рядом с разомлевшим спящим рабом, невесомо и нежно поглаживая лунную кожу, скиф ощутил в груди сосущую змею-тоску. Сейчас он проснется и вспомнит свою просьбу. И потребует выполнить – слово воина нерушимо. А ведь этого не будет. Дженсен должен быть, дышать рядом. Смотреть на него своими невероятными глазами. Он должен жить.

Потом был гнев, обвинения, слова ненависти и боли. Глухой вой ночами в клети, где Дженсена заперли, чтобы не покалечил ни себя, ни людей. А потом он замолчал. Джаред пытался говорить, объяснять. Все бесполезно.

А спустя четыре дня Скилур приказал сыну немедля отправляться с отрядом в горы, заключить мир с аланами, живущими там, в туманных отрогах. Долгая была дорога…

_______

Четыре седмицы спустя.

- Хозяин, никто не знал, что он замыслил! Мы глаз не спускали, все как вы велели. А ночью той буря случилась – вот и проглядели. Убёг, пес шелудивый, а как выбрался-то  – до сих пор не понятно.

До смерти напуганный старик-слуга все бормотал и бормотал, пытаясь трясущимися руками открыть амбар. Джаред тяжело и со свистом дышал, до скрежета сжав зубы, чтобы не заорать и не огреть плетью – пошевеливайся, тварь!

- А когда поймали – он ведь не ел ничего почти, как вы уехали, вот сил далеко уйти и не хватило, едва до подножья холмов добрел – сразу к Жиму отправили, как и всех беглых. Вот кат и поработал. Не казни, хозяин! Не знали мы…

Дверь, наконец, распахнулась. В нос ударил запах застарелой крови и гнилого тряпья. Джаред хищно ворвался в клеть и застыл. В углу была навалена бесформенная куча старья.

- Там он, хозяин. Я его в шкуру завернул и сюда закинул. Так Жим приказал, - старик опять затрясся.

Царский сын с трудом сглотнул ком:

- Живой?

- Вечером вчера стонал еще. Жим сказал, ежели очнется – опять к нему снести. Поломал его сильно.

Упав на колени, Джаред стал разгребать-раскапывать протухшие шкуры. Наткнулся на насквозь пропитанное кровью одеяло, отбросил его и… застыл.

Дженсен лежал на боку, неловко подогнув под себя переломанную руку. Лица разглядеть было невозможно – все покрывала запекшаяся кровь. Голое тело представляло собой жутое месиво из переломанных костей и синюшно-фиолетовых кровоподтеков.

Дрожащей рукой Джаред прикоснулся к посиневшим губам. В мозгу набатом гудела мысль: «Прости меня. Если бы знал.  Наверное, лучше было убить тогда… Прости, прости».

По изувеченному телу вдруг прокатилась судорога – раздался слабый стон. И все, что запомнил скиф, сползая на землю, обхватывая Дженсена руками, – как запричитали-засуетились слуги, и свой сорванный крик:

- Лекаря!!!

 

СЕЙЧАС

…Прости, прости, прости.

Резкий вдох, ногой по тормозам, визг шин и болезненный удар в грудь. Машина, крутанувшись вокруг своей оси, остановилась. Повезло, что дорога в этот утренний час была безлюдна.

Твою мать! Он отключился. Заснул за рулем. Джаред трясся, вцепившись в баранку и невидяще уставившись перед собой. За что мне все это, Господи?

Успокоившись, залез рукой в бардачок. Пять лет как бросил. Но после такого адреналина хочешь, не хочешь – закуришь. Сигаретный дым, сизой лентой уплывая вверх, понемногу возвращал в реальность. К чертям все это! Завтра же к психиатру. А то скоро людей с недосыпу калечить начну.

Джаред хмыкнул и посмотрел на горизонт. Он почти добрался – желтая полоса песка и тонкая синяя линия, колышущаяся вдалеке. Океан.

Теперь он дойдет пешком.

________

 

Тут было сыро и прохладно. Джаред бросил одеяло на песок и сел. Порыв ветра покрыл лицо влажной соленой йодистой взвесью. Хорошо, спокойно. И в груди такое сладкое, пьянящее чувство тепла и завершенности. Будто все его дороги неизменно вели именно сюда. Джаред закутался в пальто, улыбнулся и закрыл глаза.

 

ТОГДА

- Что творишь, баранья твоя башка? Что ты творишь? Я хочу защитить тебя ото всех. Если получиться - то и от меня самого. Но ты не даёшь мне ни возможности, ни времени сделать это. Куда ты собрался, северянин? Домой? Но у тебя больше нет дома. Даже города твоего больше нет! Беглые рабы в царстве Скилуровом долго не живут. Ты сдох бы, не успев добраться до подножия холмов. Дурак, какой же ты дурак...

Джаред нервно метался по своим покоям в каменном дворце, то и дело поглядывая на фигуру, лежащую в кровати. Дженсен выжил, но на поправку шел мучительно медленно. Один глаз заплыл и все еще не открывался, но, хвала Богине, отек на скуле немного  спал, и позволял говорить. Однако, левая рука срасталась плохо, висела мертвой плетью. Вряд ли он когда-нибудь сможет держать меч.

Поток брани и гнева иссяк, словно ручей под палящим солнцем. Джаред устало опустился на пол рядом с завёрнутым в шерсть переломанным телом, и вдруг с хриплым всхлипом уткнулся в торчащее из одеял плечо:

- Почему ты не хочешь остаться здесь, со мной? Что манит тебя на север?

Дженсен какое - то время смотрел в купол шатра, провожая одним не заплывшим глазом дым от очага. Потом с трудом повернул голову и опять долго-долго смотрел на своего хозяина, цепным псом неподвижно лежащего у ног раба.

- Туман, Джаред, - голос был совсем тихим и хриплым.  - Здесь у вас всегда туман и дожди. На дворе февраль, а пахнет теплым морем. Странная зима. Там, откуда я родом, зима и холод  царят долго. Мне нравилось, возвращаясь из походов, проводить время дома. Когда за окном всю ночь бесится и бушует снежная буря,  а с рассветом вся долина  - одно огромное белое покрывало без конца и края. И морозный ветер треплет волосы, и невозможно смотреть на  это снежное великолепие. И дышится морозным воздухом легко и чисто. Снег, Джаред. Я почему-то все чаще вспоминаю снег. Ты так на него похож – такой же ослепительный, жестокий  и обжигающий холодом. А прикоснешься  к тебе – и тепло… 

Здесь  я никогда не увижу снега. Не смогу ощутить дыхания мороза, когда мчишься по огромным льдинам, в неизменной вековой тишине в царстве безмолвия.

Не поднимая головы, Джаред  вслепую нашарил и сжал здоровую руку:

- Ни один воин не должен забывать землю, которую защищает. Это был твой дом, Дженсен. И вернуть его тебе я не смогу. Ты вправе меня за это не прощать.  Но мы на этой земле. А у нас говорят: верь, пока верится, даже если предают, дыши, пока дышится, даже если веревка сжимает горло, и живи, пока живется, пока хоть кому-то нужен.

- Кому-то… – эхом повторил за Джаредом хриплый голос.

- Ты мне нужен, северянин. Поэтому прошу – живи. И я буду жить. А снег… - Джаред поднял голову и улыбнулся, - а снег выпадет. Слово кочевника.

_______

- Куда мы едем? – Дженсен беспокойно озирался по сторонам, но кроме тумана накрывшего горную тропу ничего видно не было. – Я теперь плохой всадник - нога по-прежнему не слушается.

Джаред развернулся в седле, вглядываясь куда-то в сторону от дороги:

- Уже близко! Потерпи еще немного.

После чего, пришпорив коня, скрылся в тумане.

Тропа шла на подъем, и Дженсен  продолжал двигаться вперед, пытаясь хоть что-то рассмотреть. Мутная дымка понемногу рассеивалась, стали видны очертания  склонов – темно-бурые ранней весной, рассеченные то тут, то там серебристыми саблями горных ручьев – они почти сходились в пасмурной пелене горизонта.  Далеко-далеко внизу, в  небольшом просвете угадывалась стальная лента морской воды – вечная вотчина Фагимасада.

 - Джаред?

Тропа расширилась и вывела на небольшую площадку: слева взмывающий вверх каменистый, склон, поросший чертополохом, а справа – небольшой выступ, за которым темнел обрыв.

- Подойди сюда, Дженсен.

Джаред  стоял на краю этого выступа, у самой кромки. Ветер трепал длинные полы плаща. Где-то за спиной слышалось тихое похрапывание пасущейся в тумане лошади. Остановившись, Дженсен тяжело сполз  с седла, старательно прижимая к груди искалеченную руку  и, прихрамывая, приблизился к скифу.

- Смотри, северянин. Слово кочевника по-прежнему нерушимо, - скифские глаза горели ровным тепло-карим пламенем, он медленно обвел рукой простиравшиеся вниз склоны холмов и, долину – огромную чашу уютно угнездившуюся меж ними. Солнце поднялось достаточно высоко, и туман медленно истаивал, седыми рваными облачками цепляясь за вершины холмов.

Дженсен с трудом отвел взгляд от лица Джареда и онемел, ибо то, что он увидел, не могло быть правдой. Он умер, и боги вознесли его в чертоги храбрых павших воинов? Но ведь он еще жив. Жив?  А рядом протягивает руку и улыбается человек,  в котором переплелась вся жизнь: враг, хозяин, защитник, любовник – тот, кто, отняв сердце, взамен предложил свое.

И это так реально, в отличие от того, на что сейчас смотрели его глаза: вся долина внизу утопала в пенно-кружевном белоснежном безумии,  укутав тончайшим покрывалом  горный спуск и разливая в воздухе нежный аромат сладкой горечи.

- Это…  О, боги! Что это? – горло перехватило спазмом, и голос хрипло прокатился эхом.

- И в моем краю бывает снег, Дженсен.  Он расстилается здесь лишь ранней весной, и не несет зимней свежести, не обожжет влажным холодом. Но он подарит обновление и жизнь, наполнит верой в то, что все еще только начинается.

Дженсен до боли в глазах вглядывался в пушистую белизну, понемногу различая в просветах белого темные, серебристо-серые щупальца ветвей. Огромный цветущий сад превращал долину в зимнюю сказку.

- Это раннецвет, - на ладони Джареда из ниоткуда возникла небольшая веточка, усыпанная бело-розовыми цветами, - вы называете его миндальным деревом. Плоды эти несут жизнь и несут смерть*****. Мой прадед, Аргот, захвативший эти земли, и осевший здесь навсегда, говаривал: земля, на которой растет раннецвет  – земля наших богов. Благословенны живущие здесь.

Дженсен  с сожалением оторвался от созерцания цветущих склонов  и посмотрел Джареду в глаза:

- В детстве я слышал о миндальном дереве. Мать рассказывала, что выросла в краю садов. Она называла цветущий миндаль седой мудростью этого мира. До сего дня я не понимал, что это означает. Теперь знаю… Ты не жалеешь о своем выборе, скиф? – он резко придвинулся к Джареду, обхватывая его шею здоровой рукой, и настороженно вглядываясь в чуть раскосые глаза.

- Я воин и предпочитаю жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал. Мы живы, мы рядом – а что будет завтра, знают только мудрые боги.

- Ты думаешь, наши судьбы были переплетены свыше?

Джаред  замолчал и медленно провел рукой по заросшей медной щетиной щеке, обнял за плечи – осторожно, словно Дженсен был сделан из хрупкого льда – и прошептал:

- Я думаю, что прошлое покрылось пеплом, настоящее туманно, а будущее укутано тьмой. И я пойду в эту тьму лишь рядом с тобой. Миндаль зацвел, а значит - весна наступила. И впереди жизнь.

 

СЕЙЧАС

…Чужое прикосновение, такое теплое и необходимое ему. Он больше не один, кто-то рядом, он чувствует дыхание этого человека на своем лице. И его охватывает спокойствие. Он спит.

- Парень! Эй, с тобой все в порядке? – приятный мужской голос доносился словно издалека, понемногу выдергивая Джареда из его сонного королевства. – Тебе плохо? Врач нужен? Эй!!!

Еще немного подрейфовав на волнах блаженной дремоты, Падалеки наконец открыл глаза. Бездонное голубое небо над ним, где-то  рядом шумит прибой. И в душе впервые за много-много дней разливается легкость и тепло. Он чувствует себя отдохнувшим.

Над его лицом неожиданно нависает тень:

- Уфф! Очнулся, наконец. Я перепугался, подумал – ты умер. Я по утрам люблю гулять по пляжу. А тут слышу – Хэрли залаял. Подбегаю и тебя вижу. Ты всегда так крепко спишь?

Голос. Такой знакомый. Немного смущенный, но приятный.

Джаред моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на незнакомце, заботливо протягивающем руку и…

 Сверху на него смотрели невозможные, шальные, безумно зеленые глаза. Молодой бог с красивым и немного нервным лицом смущенно улыбался. Парень из его сна. Джаред вдруг почувствовал себя таким живым и полным сил, и захотелось поверить, что если чего-то сильно-сильно желать – то сбудется. Непременно и навсегда.

Он поднялся, несколько мгновений вглядывался в изученную до мельчайших деталей фигуру и, положившись на волю судьбы, тихо произнес:

- Дженсен?

И спустя мгновение, показавшееся Джареду вечностью, хрипловатый, тихий, и такой до боли близкий голос удивленно произнес:

- Мы знакомы?



*При убийстве первого врага скифу было положено испить его кровь. С поверженных противников скифы снимали скальп и использовали в качестве полотенец для рук, либо сшивали себе плащи (Геродот, «История»).

** « Golden Almond» –  англ. «Золотой миндаль».

***Древние иудеи называли миндаль «шкедед» - что означает «пробудись и смотри», символ бодрствования, очарования и чуткости.

****В отличие от эллинов и сарматов, которые предпочитали добавлять в вино воду, скифы пили вино крепким, неразбавленным, иногда в ритуалах добавляя в него кровь друга или врага.

*****Существует две разновидности миндаля – горький и сладкий. Сладкий миндаль распространен в индустрии (пищевая промышленность, косметология и пр.). Плоды горького миндаля содержат большой процент синильной кислоты – сильнейшего яда.


Сказали спасибо: 58

Чтобы оставить отзыв, зарегистрируйтесь, пожалуйста!

Отзывов нет.
Логин:

Пароль:

 запомнить
Регистрация
Забыли пароль?

Поиск
 по автору
 по названию




Авторы: ~ = 1 8 A b c d E F g h I J k L m n o P R S T v W y а Б В Г Д Е Ж И К м Н О п С Т Ф Х Ч Ш Ю

Фанфики: & ( . « 1 2 3 4 5 A B C D F G H I J L M N O P R S T U W Y А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я

наши друзья
Зарегистрировано авторов 1408