ГлавнаяНовостиЛичная страницаВопрос-ответ Поиск
ТЕКСТЫ
1536

Мини-драбблы по J2, часть 2, окончание

Дата публикации: 07.01.2016
Дата последнего изменения: 07.01.2016
Автор (переводчик): Michael Schenker.;
Пейринг: J2;
Статус: завершен
Рейтинг: --
Размер: драббл

Скачать txt-файл: Мини-драбблы по J2, часть 2, окончание
Глава 18

На буквы t.a.l.e.s.t, для Talest
Телефонная трубка, зажатая в руке, вся влажная от пота и неприятно липнет к ладони. Тихо прошлёпав босыми ногами на кухню, Дженсен в полной темноте открывает холодильник и, вытащив пиво, неловко, прижимая мобильник к уху плечом, откупоривает банку. «Дженс, знаешь, как сейчас жарко в этом чёртовом Мадриде… плюс тридцать семь в тени…» – голос у Джареда на том конце хриплый и ленивый, и Эклз отчётливо представляет его себе, развалившегося после душа на свежих простынях в пятизвёздочном испанском отеле: мокрая рыжеватая чёлка, влажный блеск рельефного, смуглого тела, в руке чуть запотевший бокал прозрачно-льдистого мохитос – зелень мяты и смешная трубочка с зонтиком… Цифры на телефоне мигают, отсчитывая минуты разговора: уже почти полчаса – счёт за это удовольствие будет колоссальным. Но Дженсен, как сомнамбула, бродит с трубкой по спящему дому, слушая тяжёлое дыхание и такой же тяжёлый, как будто немного липкий, обволакивающий голос Джа, медленно сходящего с ума где-то там, за тысячи миль, в душной, плавящейся от зноя Европе. Между ними минус восемь часов на запад – но, скорее всего, Падалеки не догадывается, что в Лос-Анджелесе сейчас ещё только два часа ночи, а если и догадывается, то плевать он на это хотел. Желание поделиться с Дженсеном тем странным, что наваливается и душит по утрам вместе с предрассветной туманной сладостью, настолько сильно, что ему плевать – он берёт трубку и набирает номер. В последнее время это «плевать» случается между ними всё чаще и чаще.
«Алло, Дженс… Ты здесь?» «Здесь, здесь… Как Женевьев? Ей нравится Европа?» «Да, Жен в восторге! Знаешь, вчера уговорила меня пойти на корриду, посмотреть на всех этих быков, – Падалеки усмехается, – на тореро в облегающих колготках…» «А что, Джа? Я бы и сам с удовольствием посмотрел!» «Я же звал тебя и Данниль. Вы не поехали». «У Данниль сейчас съёмки… Если бы я поехал один, только мешал бы тебе и Жен…» В принципе, Дженсен знает, что это не так, уверен, Джаред бы с удовольствием таскался с ними обоими на шопинг-туры и потягивал пиво на залитых солнцем песчаных пляжах… но сама Женевьев вряд ли бы одобрила такую идею. Ей не нравятся их отношения. Она считает их… выматывающими. Какое-то слишком неприятное, слишком правильное слово. Дженсен и сам это чувствует – когда после конвенций и open-party они с Джаредом остаются наедине друг с другом, и всякий раз приходится осторожно распутывать какой-то клубок, отделяя нити сценической фальши от реальных желаний и эмоций, решать самому для себя, что тебе нужно, а что – нет, где твоё настоящее – в независимости от того, как оно выглядит в тот момент, когда ты улыбаешься или смотришь, когда прикасаешься, позируя перед вспышками фотокамер… Иногда оказывается, что нити намертво завязались в узлы – и тогда приходится обрывать. И по живому это больно. Чем дольше они стараются не обращать внимания, тем больше накапливается этих мёртвых узлов. Однажды Женевьев сказала ещё кое-что по этому поводу: «Вы сами не знаете, чего хотите… Ваша близость либо вам надоела, либо вам её слишком мало…»
Лос-Анджелес и Мадрид. Бархатная чернота, пронзённая насквозь громадами светящихся небоскрёбов и артериями автострад, и выплывающая из-за гор розовато-серая влажная предрассветная дымка. Соскучился… Хлопчатобумажные трусы в полоску, щетина на помятых щеках, горечь пива и сигарет во рту, и тёплый, гладкий линолеум под босыми ступнями. Соскучился… Жёсткие гостиничные простыни и изнывающее от жары обнажённое мускулистое тело, первые солнечные лучи наискосок через раздвинутую балконную дверь, запах свежесмолотого кофе и цветущих магнолий… «У тебя усталый голос, Дженс. Совсем убитый… Так сильно хочешь спать?» «Имею на это право, Джа. Здесь как-никак уже пол-третьего ночи…» «В Ванкувере в это время мы ещё смотрели телик». «Здесь немного другой ритм, он утомляет… Все эти фотосессии Данниль, визиты её агентов… Сегодня весь день провёл в офисах и пробках – пока есть время и возможность решил застраховать кое-что из недвижимости…» «Хочешь массаж?» «Что?!» – предложение звучит так неожиданно и забавно, что на мгновение Эклзу кажется, он ослышался. «Спрашиваю, массаж хочешь?» «Ты мне его сделаешь по телефону?» «Могу попробовать. Раньше, когда Сэнди уезжала, я звонил ей… и мы так развлекались. Ей нравилось…» «Развлекались вы, наверное, не массажем…» «Так ты хочешь или нет? Я сожму сильно-сильно… – в голосе Джареда внезапно появляется напор. – Сильно и жёстко. Так, что ты застонешь и чуть выгнешься, а по телу побегут мурашки… Хочешь так?» Дженсен прикусывает губу и молчит, только дышит в трубку. Он помнит это ощущение – настолько полно, настолько ярко и остро, что кажется, пальцы Джареда, действительно, мнут и растирают ему плечи, пощипывают кожу, как иногда это бывало в Ванкувере, когда Эклз, вымотанный за день съёмками, жаловался на усталость, онемение и боль.
«Ещё?» «Давай! – Дженсен прислоняется к стене и делает из банки сразу несколько больших, жадных глотков. – Давай…» И теперь ему уже наплевать, на сколько затянется разговор. Он прикрывает глаза и ловит, впитывает в себя какие-то незнакомые терпкие интонации, которых раньше никогда ещё не слышал в голосе Джа, представляет сильные, горячие пальцы на своей шее и плечах – дающие чуть больше, чем когда это происходит на самом деле – потому что сейчас их с Джаредом фантазии соединяются в одно целое, снова завязываются в путаные, тугие узлы между реальностью и сном. Дающие намного больше – потому что иногда Джаред говорит что-то совсем несуразное и нежное: «…у тебя красивая спина, Дженс…» или «…а надавив, просто поглажу, просто проведу подушечками по шее, по бьющейся жилке вверх, до самого подбородка…» Есть вещи, от которых беспощадно срывает крышу – от того, что Джаред откуда-то помнит это всё, до последней мелочи: какой Дженсен на запах и на ощупь, где у него родинки и веснушки, где в последний раз остались синяки после съёмок, от того, что знает, какие прикосновения Дженсену нравятся, от того, что не стесняется говорить об этом, как-то немного не по-мужски, как-то слишком похоже на… то-самое-по-телефону… «Болит? Всё ещё болит? Или уже расслабился?» «Давай ещё…» – Эклз тяжело сглатывает и всем телом вжимается в шершавые обои: затылком, лопатками, ягодицами. Трубка в пальцах мокрая и кажется, вот-вот треснет от того, с какой силой он её сжимает, так, словно Джаред где-то там, внутри – и хочется раздавить пластиковый корпус, чтобы уха коснулись горячее дыхание, колючая щетина и губы…
Спина у него уже давно не болит, а может, и болит – но трудно обращать на это внимание, когда внезапно становится тяжело и жарко совсем в другом месте. «Дженс, знаешь, я по тебе скучаю… Тут такой красивый вид из окна… а Женевьев ушла купаться…» «Ты один?» Глупый, наверное, вопрос – конечно, один, вряд ли Жен, будь она рядом, позволила бы ему целый час валяться на постели с телефоном. Но почему-то всё равно дразнящее, хриплое: «Да, один…» обжигает и заводит. Дженсен снова сглатывает и пытается отлепиться от стены, чтобы взять в холодильнике ещё пива или чего-нибудь покрепче – но ноги не слушаются; такое ощущение, что Джаред не хочет делить его ни с кем… и словно под гипнозом язык выдаёт что-то совсем неожиданное, что живёт где-то глубоко внутри, даже глубже, чем в подсознании, где-то там, откуда не вытащить, не ощутить и не понять, пока не придёт время. «Хочешь, чтобы я был рядом?» Чтобы стянул с бёдер это твоё чёртово махровое полотенце… «Да, хочу…» Руки-губы-глаза-тепло-дрожь-ласку… хочу. «Ладно, лучше ты возвращайся скорее. Тут Крипке уже спрашивал про тебя, хотел поделиться кое-какими идеями насчёт пятого сезона…» «Я всего на неделю и уехал. Так всегда бывает – ты становишься незаменимым, стоит лишь тебе подумать об отдыхе… Да, старик, мой номер ты знаешь… пиши СМС, если соскучишься…» «О’кей, Джа. Отдыхай…» Он уже готов нажать отбой, когда слышит внезапно-отчаянное и осторожное: «Дженсен, ты злишься?» Джаред почти никогда не называет его так – суховато-небрежное Дженс как защитная скорлупа между их душами – и только когда они близко-близко, как сейчас, и всё почти всерьёз, ему необходимо полностью, так, как есть… «За что я злюсь?» «Я знаю, я часто перегибаю палку и веду себя глупо… Если делаю что-то, что тебе неприятно…» «Джа, мне кажется…» «Ладно, забей!» Падалеки кладёт трубку первым – и Дженсен несколько секунд слушает гудки, прежде чем, собравшись с мыслями, допивает пиво и берёт с полки зажигалку и сигареты.
Тишина в собственном доме кажется холодной и какой-то неродной, только щёлкает в часах секундная стрелка, и чуть поскрипывает пол, когда он переступает с ноги на ногу, согревая замёрзшие ступни. Докурив вторую, он идёт в туалет и, утопив окурок в унитазе, возвращается в спальню. Данниль по-прежнему спит лицом к краю, сунув руку под подушку и свесив голую ногу с постели – но когда он ложится рядом, то чувствует, что она шевелится, переворачиваясь, и, спустя мгновение, тонкая, сильная рука обхватывает его и забирается под футболку. «Ты где был?» «Ходил отлить…» «Не похоже». Он молчит, и она, убрав руку, какое-то время тоже лежит молча, потом снова поворачивается к нему спиной. Он понимает, почему она так. От него, должно быть, воняет чёрти чем – потом, пивом, сигаретами, жвачкой… и ещё, наверное, чуточку спермой, после того, как, уже бросив трубку на стол, он дрочил, привалившись к холодильнику, представляя горячие, влажные губы Джареда на своей шее. Пусть. Есть вещи, на которые ему тоже наплевать. Он хочет, чтобы этот запах был с ним всю ночь – потому что он всегда остаётся после того, как жизнь тянет на разрыв очередной мёртвый узел. Потому что в последнее время так пахнет их с Джаредом дружба.



Глава 19

На буквы к.р.о.л.ь.ч.у.л.я, для Крольчуля
Кинув бронежилеты на траву, Клифф щёлкает замками металлического кейса и, открыв крышку, даёт Дженсену возможность полюбоваться содержимым. «Вот они, мои детки! Выбирай любого!» Несколько минут Эклз потрясённо разглядывает арсенал, бережно, с уважением трогает лежащие в своих гнёздах начищенные до блеска пистолеты. На съёмках ему уже довелось подержать в руках многое: от пневматической «Беретты» до макета мощного охотничьего «Ремингтона» – и, как и Дин Винчестер, с детства сросшийся с оружием, он научился ощущать его, как продолжение себя самого. Но на сей раз всё иначе. Настолько иначе, что что-то поджимается в солнечном сплетении, и чуть немеют пальцы. Потому что у этих стволов, тяжёлых, грозно пахнущих смазкой, есть существенное отличие – они настоящие. Честно говоря, до начала съёмок Дженсен не подозревал у себя подобной слабости к оружию. Как большинство мужчин, знал кое-что о самых популярных моделях, стрелял в тире и обожал боевики – но только здесь, на площадке, где пришлось обучаться практической стрельбе, впервые по-настоящему почувствовал, что ружьё или пистолет в руках способны вызвать нешуточный азарт. «Хочешь, дам пальнуть из боевого?» Они сидят втроём на пороге трейлера – он, Джаред и Клифф. На ступеньках под ногами коробка с недоеденной пиццей и бутылка минералки. Жжёт полуденное солнце, и Клифф, кряхтящий и потеющий в своей неизменной жилетке и байкерских штанах, с силой сжимает Эклзу запястье и локоть, показывая, как правильно обращаться с реквизитом. «Вот когда узнаешь, что такое отдача, поймёшь, почему нельзя согнуть руку так, как ты хочешь… Согласен, смотрится эффектно, но абсолютно непрофессионально…» Вообще-то, Клифф охранник, и в его обязанности не входит обучение тому, на что есть специальные техники – но он видит, что Дженсен увлечён, и ему приятно делиться опытом с благодарным слушателем: он коллекционирует оружие с тех пор, как, двадцать лет отслужив в полиции, вышел в отставку и занялся обеспечением частной безопасности. «Не боишься, что он сгоряча отстрелит кому-нибудь яйца?» – привалившись спиной к косяку, Джаред лениво жмурится из-под рыжеватых ресниц. «Нет! – Клифф ржёт и тяжёлой ладонью по-отцовски хлопает и поглаживает Дженсена по загривку. – Этот парень у нас – специалист палить по женским сердцам!»
Ранним утром на дороге, в десяти милях от съёмочного лагеря, над травой ещё стелется низкая дымка, и одуряюще сладко пахнет полынью и клевером. Дженсену не верится, что совсем рядом с Ванкувером, со скопищем стеклянно-бетонных глыб и ревущих автострад ещё остались такие живые, нетронутые места. «И давно здесь полигон?» – спрыгнув с подножки автомобиля, он ощущает, как спортивные штаны мгновенно становятся мокрыми от росы. «Да сколько себя помню! А помню я много, потому что родился и вырос в этих местах… – Клифф, пыхтя, выволакивает из багажника несколько картонных мишеней и бронежилеты, солнце смешно и трогательно золотит его лысину, и из-под закатанных рукавов видны байкерские татуировки на мощных мускулах. – Лет тридцать назад нас всем отрядом выгоняли сюда на тренировки, а ещё раньше здесь была турбаза, где все желающие играли в пейнтбол… Здесь ничего не построишь: говорят, грунт болотистый и ползёт из-за подземных течений. Природа, видимо, сражается своими силами, чтобы мы отвалили от неё и оставили на её теле хоть один живой кусок!» Всякий раз что-то в словах Клиффа удивляет Дженсена – взгляд на мир у этого человека настолько многогранен, что иногда кажется, он прожил не одну жизнь, намотал все дороги на колёса своего «Харлея». Как-то Джаред в шутку сказал, что он похож на Джонни Маринвилла из книги Кинга – и с тех пор прозвище прицепилось. Но оно только между ними. Дженсену жаль, что Падалеки остался на съёмочной площадке, не захотел ехать. Он не собирался с самого начала – но с утра Дженсен всё же сунулся на его половину трейлера, потряс за плечо: «Поехали за компанию, а?» «Иди на хрен, Эклз…» Рассвет уже просачивался золотыми лезвиями сквозь жалюзи, но Джаред отвернулся, глубже забиваясь под одеяло – значит, вчера снова до трёх просидел за компьютером, играл, даже после того, как Дженсен ушёл к себе. «Знаешь, – Клифф поворачивает ключ, и, кашлянув пару раз, мотор старого внедорожника отзывается рёвом, – редко встретишь такую дружбу, как у вас. На месте Данниль я бы ревновал…» «Она ревнует», – вытряхнув из пачки сигарету, Дженсен закуривает и смотрит в боковое зеркало на их с Джаредом немного неуклюжий сдвоенный трейлер.
Они с Клиффом вкапывают мишени на вытоптанном пустыре – два картонных силуэта в человеческий рост с красными отметинами в жизненно важных точках. Кейс так и стоит открытым на походном столике, и Дженсен не может выбрать: почему-то кажется, у этого оружия есть характер – оно, как человек, может ждать, может обижаться, что взяли соседа. «Клифф, а чем они отличаются?» «Как чем?! Очень многим. Калибром, типом пуль, ёмкостью магазина… Всё в зависимости от того, куда и с какой целью ты собираешься стрелять». «Ну, скажем, в сердце какой-нибудь красотки с целью соблазнить…» «Вообще-то, это работа для другого снайпера – с луком и стрелами! – добродушно смеясь, Клифф почёсывает лысую макушку; заметно, что на звёздной кухне он уже отрастил себе приличный живот – но по-прежнему выглядит солдатом. – Впрочем, вот эта штука бьёт безотказно! Нравится и парням, и девчонкам!.. Бери! Будешь, как сейчас говорит молодёжь, супер-пупер, секси-пепси!» Ребристая рукоять «Дезерт Игла», тяжёлого и мощного, удобно ложится в ладонь. Дженсен вертит пистолет, оглядывая его со всех сторон, пытаясь прочесть гравировку на плоском, хромированном стволе. «Имя моего друга, – поясняет Клифф, и в его голосе появляется едва ощутимая застарелая горечь. – Проработали двенадцать лет бок о бок…» Дженсен не лезет с вопросами – понимает, что этот человек погиб. «Может, мне не стоит…» «Бери-бери! Я знаю, ты сильный». От этих слов появляется какое-то странное чувство вины. «Я сильный, Клифф? Да брось! Я из своего времени, где все живут, как хотят, или как получится…» «Тебе так кажется, – Клифф усмехается и долго молчит, сомневаясь, наверное, вправе ли намекать, наступать туда, где больно; потом резко захлопывает кейс и, взяв Дженсена за плечо, разворачивает его к мишеням. – Тебе есть, что защищать… Просто пока ты отстреливаешься холостыми…»
Лёгкий бронежилет и бейсболка с наушниками делают Дженсена похожим на героя боевиков. Он восторженно смеётся, ощупывая себя, вспоминая, как лет двадцать назад они со сверстниками играли в «войнушку», устраивая себе базы на пожарных лестницах и между мусорных баков, и каждый тогда мечтал о настоящем автомате и амуниции. Детство ушло, а мальчишеская мечта осталась. Наверное, в чём-то Данниль права, когда говорит, что мужчины никогда не взрослеют. А ещё Дженсен часто вспоминает, как детьми отец возил их с братом в Сан-Антонио, смотреть на бродячий цирк, и по дороге у них в баке закончился бензин. Они стояли на обочине под палящим солнцем и голосовали железной канистрой. Тогда длинный старый «Кадиллак» сначала проехал, а потом дал задний ход, и было очень жарко, и пахло пылью, сахарной ватой и пончиками, и пока отец другого семейства дозаправлял их из нутра собственной, едва тарахтящей машины, рыжий пацан в салоне трескал сладости, возя липкими пальчиками по стеклу, и всё норовил высунуться и пульнуть в Дженсена из водяного пистолета. Дженсен как-то спрашивал Джареда – но тот не помнит, чтобы в шесть лет куда-то ездил с отцом. Хотя «Кадиллак» у них был, это точно – такой, как рассказывает Эклз: длинный, ржавый и воняющий бензином… «Эй, парень, о чём замечтался?» – Клифф со смехом щёлкает пальцами у Дженсена перед носом. Рубленые силуэты мишеней маячат вдали светлыми пятнами. Если спуститься с холма вниз, там начнутся заводи, заросшие осокой, а потом – гладь залива, уходящего вдаль и на восток, к подножью синеватых гор… От грохота первого выстрела, несмотря на защиту, закладывает уши, а от отдачи всю руку, от запястья до плеча, дёргает так, что Дженсен пошатывается всем телом. «Вау!» – он хрипловато смеётся и, дурачась, сдувает тянущийся из дула дымок. Клифф достаёт бинокль. «Мимо». Неважно. Дженсена сейчас заводит само ощущение: изящество и мощь, тёплый, гладкий ствол, заряженный смертью… Вообще-то, он против войны, против насилия и разрушения в любой форме – чтобы принять образ мыслей Дина, ему пришлось что-то переломить в своём собственном – но, видимо, в каждом мужчине, где-то глубоко внутри, живёт бесконтрольная первобытная агрессия и иногда шевелится вот так, жаркой, живой силой, напоминая охотнику о его истинной сущности. О праве тащить в постель того, кого выбрал себе сам, а не того, кого прочат мораль и навязшие в зубах законы племени. Нет, ему никогда не было плохо с Данниль, наоборот, с ней легко и спокойно, как ни с кем, он знает её наизусть – весёлую, добрую, ласковую. Только вот… Он снова вытягивает руку и, стиснув зубы, расстреливает всю обойму. Из восьми пуль в цель попадают две. Но это уже кое-что. «Не против, если щёлкну тебя пару раз для истории?» Обернувшись, Дженсен видит в руках у Клиффа его старенькую полупрофессиональную «Минольту». Фотографией он увлекается давно: говорит, с тех пор, как потерял напарника, научился ценить мгновения, оставлять на память места, события, лица. Как-то даже показывал им всем свою Интернет-страничку на «Facebook», свой альбом, куда собирает самые удачные и самые полюбившиеся кадры. «Валяй!» – Дженсен смеётся, а потом нацепляет зеркальные очки и, вскинув пистолет, принимает картинную позу. Мокрая от пота футболка под жилетом, сжатые в ниточку губы, напряжённые бицепсы… Ну-ну, Рэмбо, – усмехается про себя Клифф и снимает, стараясь, чтобы получилось как можно эффектнее и ярче. Конечно, в лагере, он покажет это всё Джареду. Дженсен зря думает, что он такой уж старый, слепой и наивный…
«ЬLACKBIPD» Две буквы на деревянной дощечке совсем стёрлись – от старости и частых дождей. Странно, когда они с Клиффом заезжали на этот полигон с утра, Дженсен не обратил внимания, что у места, оказывается, есть имя. Впрочем, в предзакатных сумерках здесь многое смотрится иначе: свет фар разгоняет темноту, и, сгустившись, она отползает на обочину, дышит и стрекочет разноголосьем сверчков, и только изредка что-то попадает в качающиеся на ухабах лучи и на несколько мгновений становится отчётливым и белёсым. Заехав на холм, Дженсен глушит мотор и выбирается из машины. Солнце уже село, лишь у самого-самого горизонта над заливом осталась тонкая розоватая кромка, от медового запаха клевера что-то щекочет в груди, и тело как будто становится легче, и чуть дрожит от зябкой ночной прохлады. «Ну, что, до сих пор считаешь, что зря сюда приехал?» «До сих пор считаю, что иногда ты бываешь на редкость настырным! – кое-как вытащив из-под сидений пиво, Джаред с глухим хлопком откупоривает бутылку и отдаёт её Эклзу. – Но, вообще, ты прав, старик: здесь прикольно! Живёшь вот так и не знаешь, что у тебя под носом такие места!.. У Клиффа на фотках, кстати, совсем иначе смотрелось!» «Потому что он фотографировал не здесь, Джа. Полигон в другой стороне – вон там, за рощей…» Они сидят на капоте, подтянув ноги и поставив их на бампер, трещат цикады, и шелестят внизу торчащие из воды сухие лезвия осоки. Клифф знает много легенд о тех местах, в которых родился и вырос. Говорит, когда-то давным-давно здесь текла река – на одном берегу индейцы играли свадьбы, а на другом хоронили мёртвых. Потом река высохла, русло стёрлось и стало почти незаметным, как старый шрам – но каждое место сохраняет свою силу до сих пор. Когда были войны, раненые по ту сторону всегда умирали, а по эту – оставались живы. Когда заходит солнце, мёртвую сторону тень накрывает первой. Сейчас там сделали полигон. Там не растут цветы, Дженсен сам видел – под ногами только вытоптанный пустырь, редкие кустики полыни и стреляные гильзы. «А мы с тобой, выходит, сидим на «свадебной» половине?» «Ну, что-то вроде того…»
Чавкающая грязь присасывается к босым ногам и не желает отпускать – чтобы выдернуть ступню из липкой жижи, приходится прилагать усилия. Вода в затоне ледяная и тяжёлая, и круги от берега, где её взбаламутили две пары ног, идут далеко-далеко. «Джаред, ну на кой чёрт она тебе нужна?!» – чертыхаясь и то и дело оскальзываясь на грязи и гальке, Дженсен делает крохотные шажки, крепко держа Джареда за руку и отпуская его всё дальше в воду. «Тебе подарю!» «Да не нужна мне эта хрень!» «Да брось, Дженс, смотри, какая красивая!» Штаны у Падалеки закатаны почти до середины бедра, и даже в темноте видно, как посинели и дрожат от холода голые коленки. Осока цепляется и оставляет на коже саднящие царапины и порезы – но Джаред упрямо лезет в озеро, туда, где на глянцевом листе покачивается жёлтая водяная лилия. «Джаред, придурок, их и так мало осталось! Может, эта последняя на планете?» «Да ни фига! Вон, ещё одна!» «Ну, может, последняя пара…» «Дженсен, так ты хочешь её или нет?!» Вообще-то, именно Дженсен заметил её первым – когда, спустившись отлить, стоял и смотрел, как тает над свинцовой водой последний зеленоватый луч, и колышутся от ветра серые пушистые метёлки на тонких стебельках. «Эй, старик, иди сюда! Что я тебе покажу!» «Свой член, что ли?!» Там, наверху, потрескивают в костре сухие ветки, выстреливая в небо снопами искр, и Джаред шевелит палочкой угли, и допивает свою вторую и последнюю на сегодня бутылку: ему ещё за руль – они хотят успеть вернуться до того, как в съёмочном лагере хватятся их и начнут искать. И, конечно, ему неохота уходить от тепла – возле затона, наверняка, мошкара и сырость – но он всё же спускается и замирает, глядя на кувшинку, раскрывшуюся маленьким чудом на своём плавучем мясистом листе. Джареду почему-то вспоминается их последняя с Женевьев поездка в Европу. К концу июня сезон магнолий уже отошёл, и только за их окном, на самой верхней ветке, продолжал висеть запоздалый цветок – тяжёлый и нежный. Когда перед закатом розовело небо, он топорщил лепестки и был похож на звезду. «Достань, а?» – смеясь, просила Женевьев, потягивая на балконе тропический коктейль – долька лайма и острая сладость «Maraschino». «С ума сошла?! До него не дотянешься!» «Если любишь, дотянешься…» «Женевьев, я… люблю… Но если я сломаю себе шею, кому от этого будет лучше?.. Я куплю тебе кольцо, хочешь?» Разумеется, она хотела – золотой ободок хорошо смотрится на смуглом пальце, тонкий, с небольшой жемчужиной, такой же розоватой, как злосчастная магнолия… Иногда бывает другая любовь – когда с кольцом всё сложнее, чем тебе хотелось бы. Иногда именно этому человеку ты готов доставать звёзды. Расшнуровав кроссовки, Джаред бросает их на берегу и через заросшее осокой озеро лезет за кувшинкой.
Ухватившись за толстый скользкий стебель, он тянет цветок. Дженсен за спиной смеётся и нарочно шлёпает ладонью по воде, брызгая ему на спину. «Кончай, придурок, а то сейчас брошу всё и искупаю тебя!» «Думаешь, справишься?» «А то! Хочешь проверить?» Продолжая держать Дженсена за руку, Джаред оборачивается… и вдруг, изменившись в лице, отшатывается и дёргает на себя так резко, что Эклз поскальзывается на илистом дне – и они оба с криком летят в застоявшуюся ледяную воду. От холода из лёгких сразу вышибает весь воздух, сердце заходится, и нет даже сил материться, вынырнув и отфыркиваясь в темноте, то и дело натыкаясь на жёсткую, колючую траву. Здесь, видимо, обрыв – воды им обоим по грудь. «Там змеи, Дженс!» – в глазах Джареда столько страха, что первая мысль дать ему в морду за глупую шутку уходит без следа. «Где?!» «Вон там!!! Одна была возле твоей ноги!» Кое-как промокнув глаза, Эклз таращится туда, где в тумане, между частоколом осоки, торчат чёрные шеи с крохотными ромбовидными головами. «Ты полный уёбок, Джа! Это лотосы! Те, которые ещё не распустились! Это их стебли! Смотри, сколько их там! – протянув руку, он выдирает один и тычет им Джареду в лицо. – Мудак! Теперь нам ещё два часа здесь сидеть, чтобы высохнуть!» «Дженс, я, правда, думал, что это змеи… Я испугался, что тебя укусят!» «Здесь не водятся змеи, Джа. Слишком холодно». В темноте лицо Джареда выглядит незнакомым – синеватые тени сделали его каким-то рубленым: грубым и совсем юным одновременно. Тёмные пряди облепили скулы и лоб, и отовсюду катятся капли – с чёлки, с носа, со слипшихся стрелками ресниц. Их обоих трясёт, и чтобы зубы не стучали, их приходится сжимать так крепко, что сводит челюсти. Вода чуть колышется, и над зеркальной гладью плывёт тонкая дымка, и что-то плещется далеко-далеко в осоке, и водяные лилии, те, которые похожи на змей, тянутся, набирая силу в скользких, тёмных стеблях, чтобы в одну из ночей раскрыться, протягиваясь дорогой до самого горизонта. «Джа, обещай, что забудешь…» «Что забуду?» «Ну, вот это всё…» Жёлтый цветок уплыл подальше – туда, где его уже не достанешь. Это всё – чего у нас не было с нашими женщинами. «Но ведь ничего не случилось…» «Когда случится, будет поздно». «Я могу пообещать, что ничего не случится», – Джаред едва заметно улыбается посиневшими губами и гладит Дженсена по щеке. Ничего. Пока ты сам этого не захочешь.
«Легче, легче… Не дёргай так, – Клифф, стоящий сзади, обхватывает Эклза за плечо и почти силой заставляет опустить руку с пистолетом. – На курок нажимают плавно. Оттого, что ты дёрнешь, пуля быстрее не вылетит, только износится спусковой механизм». «Извини, – Дженсен коротким, нервным движением вытирает с лица пот, от пыли на носу и щеках остаются грязные разводы. – Извини. Я помню, ты говорил…» «Смотрю, ты не в настроении сегодня… что-то случилось?» «Да нет, я в порядке». Сентябрьское солнце висит в сероватом небе – холодное и неяркое. Это особенно заметно, когда сдвигаешь с глаз желтоватый пластик очков. Всё в порядке. Ну, если не считать, что почти всю ночь сегодня он ворочался без сна, сбивая во влажный ком одеяло и простыни – и только под утро накрыло какой-то мутью, и что-то чудилось, тяжёлое и скользкое, как вода в туманном, заросшем осокой озере… как член Джареда, который он сосал, обеими руками удерживая голые бёдра и вдавливая их в илистый берег. Когда он проснулся, его тошнило возбуждением. Он тихо добрался до ванной, стараясь никого не разбудить. Вчера прилетела Женевьев. Данниль в этом плане куда более терпелива, но для Жен съёмочный лагерь – своя территория, и она, если скучает, не видит необходимости считаться с рабочим графиком. Всё в порядке, Клифф. Было утро, и на джаредовой половине трейлера уже никто не спал – пахло кофе, бормотал телевизор и, просясь на улицу, нетерпеливо и радостно повизгивали собаки. И через приоткрытую дверь Дженсен услышал, как Кортез сказала: «Ваше «Сверхъестественное» закончится, Джаред. Играть для тебя Дина ему станет необязательно». Он чуть отодвинул створку – такой, какой есть, не стесняющийся Женевьев: босой и небритый, в вытянутой майке и семейных трусах – и сказал, просто потому что, действительно, хотелось быть сильным, хотелось научиться защищать хотя бы то, без чего он себя уже не представлял: «Буду играть для него Дженсена Эклза, Жен, влюблённого придурка и засранца. На эту роль у меня пожизненный контракт».
Яблоки, разложенные вдали, на доске, с хрустом взрываются, разлетаясь брызгами мякоти и терпкого, вязкого сока. «Дезерт Игл» в руке дёргается – уверенно и жёстко. Клифф подносит к глазам бинокль – семь из десяти. Неплохой результат, парень. Дженсен улыбается. Медленно, но верно он учится стрелять боевыми на поражение.



Глава 20

На буквы p.a.p.a.v.e.r.o.p.i.u.m, для papaveropium
Праздничный кортеж перегородил подъезд к дому и половину улицы. Под скупым утренним солнцем лоснятся намытые, глянцевые бока автомобилей, ветер треплет цветы и ленты и позванивает колокольчиками на прикреплённых к капоту двух парах обручальных колец. Двойная свадьба. Назло всем. Назло каналу, долго не соглашавшемуся идти навстречу и корректировать график, назло фанатам и прессе, плодящим нелепые, похабные слухи об отношениях ведущих актёров, даже вопреки протестам Дэннил, не желающей видеть этого в самый светлый и радостный для себя день. Такой странный прощальный подарок друг другу – скреплённое штампом доказательство серости и обычности их дружбы. Два события, сдвинутые в одну точку времени и пространства – чтобы между первым и вторым не сквозило, не закралось случайно в сердце что-то стылое и сладкое, похожее на сожаление, на бессмысленное, сумасшедшее «а если бы»…
Атласный воротник немного замялся – и Джаред, загородив Дженсену дорогу, осторожно расправляет пальцами угольно-чёрную ткань. Дженсен консерватор, и так и не пожелал отступить от правил – остановился на классическом чёрном костюме с белой рубашкой, туфлях и галстуке в неброских тонах. Он выглядит старше своих тридцати двух, и Джареду немного неловко рядом – вчера казалось, что белый смокинг с розой в петлице это круто, а сегодня выглядит пошло и слишком вычурно даже для свадьбы. Впрочем, так было всегда. Из них двоих Дженсен всегда знал, как лучше, как правильно – наверное, именно поэтому Джаред тогда и… Ладно, слил, спасовал – пусть это называется так. В любом случае, не было похоже, что Дженсен ждал другого ответа. И почему-то всё равно…
«Подожди!» «Что, Джаред?» «Ничего… Разреши, я…» «Кончай лапать мой костюм, старик! Только что трескал чипсы – оставишь жирное пятно!»
А память ни к месту разматывает в душе какой-то клубок, тянет наружу нить, которая, оказывается, полна узлов: узлы-желания, узлы-ощущения, узлы-отголоски сна длиною в пять лет. Странно, столько времени уже прошло – через тысячи перелётов, поцелуев, фотовспышек, смытых с лица слоёв грима и отснятых дублей – должно бы было уже забыться. Но почему-то Сэм Винчестер по-прежнему в нём – тот Сэм, с которого всё начиналось: по-мальчишески эгоистичный и честный, бунтарь и упрямец… такой же солдат, как и Дин, потерявший счёт перекрестьям прицелов – линиям на ладони, лучам пентаграмм, теням от крестов на могилах и придорожных столбов. Конечно, если захотеть, все узлы прошлого можно развязать и разгладить, другая жизнь заставит забыть голос и черты лица, и молодой жене будет казаться, что клубок совсем новый – вот только если решит сплести что-нибудь своё, почувствует, что рвётся, и, приглядевшись, поймёт, что там, где были узлы, нить незаметно истёрлась и истлела…
Видимо, устав ждать, шофёр сигналит ещё раз – и собаки, крутящиеся и клацающие когтями в прихожей, отзываются радостным лаем. В праздничной суматохе Джареду некогда за ними следить, и, почувствовав свободу, они с утра уже облазили все диваны и кресла, растащили из ящика обувь и даже сунули нос в одну из сумок, которые Джаред собрал, чтобы завтра лететь с Женевьев в Ниццу.
Если бы беспорядок коснулся вещей Эклза, тот бы долго ворчал и заставил Падалеки убирать за лопоухими любимцами – но всё своё Дженсен упаковал и отправил в Лос-Анджелес неделю назад. Вчера все они вернулись: он сам, Дэннил и Женевьев – подумав, решили обойтись без Огайо и без Айдахо и жениться в Ванкувере, и Дженсен приехал к Джареду: «Дани и Жен тоже в одной гостинице. Это заметно сократит кортежу маршрут, согласись…» У него в сумке был только свадебный костюм, туалетная вода и зубная щётка – Джареду пришлось дать ему на вечер свою майку и линялые шорты. Утром в ванной, подняв их с пола, он вдруг понял, что они пахнут Дженсеном – и в глазах и желудке что-то дёрнулось и поплыло. Хотя поплыло там, скорее, оттого, что он зачем-то вчера смешал виски с шампанским… А ещё вчера нагрянула неожиданная мартовская оттепель, принесла с собой запах влажной земли, капель и глухое, необъяснимое беспокойство. Наверное, Джареду не стоило поддаваться и ставить в плеер подаренный когда-то диск – чтобы занять вечер, вспоминая лучшие серии и смешные моменты со съёмок первого сезона. Потому что на фоне того Дженсена стало видно, как сильно изменился этот. Было в нём теперь что-то не его, но всё равно прилипшее, впитавшееся откуда-то оттуда, странно вывернутое одиночество Дина, того, вечно старшего, который слишком устал тащить на себе всё в одиночку – после Ада и предательства Сэма. И весь вечер было как-то тесно и муторно, и только когда, спросив – не глядя в глаза и потирая переносицу: «А ты её любишь, старик?» – он услышал то, что ни разу не демонстрировалось ни на конах, ни на съёмочной площадке, тёплое и искреннее: «Да, люблю. Безумно», у него, наконец, немного отлегло от сердца.
Ранняя весна меняет настроение стремительно, как капризная дама – когда кортеж подъезжает к церкви, небо затягивает свинцовыми тучами, и начинается снег. Через дорогу несколько пьяных оборванцев, из тех, что вечно ждут милостыню у прихода, греются, подбрасывая в разожжённый в бочке костёр разбитые ящики и картонные коробки. Бумага, как обычно, горит с рыхлыми хлопьями чёрного пепла, ветер поднимает его и носит в воздухе – и Дэннил с Женевьев торопятся войти в церковь, пока маслянистые ошмётки не испачкали меховые манто и пышное кружево фаты и платьев.
«Остановись мгновение – ты прекрасно!» – слышится откуда-то из толпы громкий, требовательный голос. И Женевьев – пока ещё невеста, немного робкая и сияющая – подхватывает Джареда под руку, заставляя повернуться туда, где, присев на корточки, снимает их с разных ракурсов приглашённый фотограф. Рядом точно так же, обнявшись, стоят Дженсен и Дэннил. Шампанское с громким хлопком выстреливает пробкой, кто-то из гостей осыпает их с головы до ног лепестками цветов и ароматными конфетти, друзья окружают каждый свою пару, постепенно оттесняя их друг от друга – и Джаред почему-то запоздало вспоминает, что там, в прихожей с утра не щёлкнул их с Дженсеном даже на телефон…
Просто если честно, Джаред ненавидит того ублюдка, которого играет сейчас на пару с Пеллегрино – Сэма, сказавшего «да» и исчезнувшего, впустившего зло в своё тело и позволившего ему развязать войну. Дело не в том, что поменялась сюжетная линия, стала более угнетающей и религиозной, не в том, что приходится изображать жестокость и подлость, и бабка-полячка каждый раз при встрече выговаривает ему, что этим он портит себе карму… Просто очень трудно играть пустоту, когда в тебе самом по-прежнему привычно царапается Сэм, отчаянный и влюблённый, засевшая занозой часть того мира, где между ним и Дином были стены, километры, смерть и неотвеченные вызовы, но никогда не было тишины. У Марка Пеллегрино длинные, бесцветные ресницы и одутловатое лицо. Он шут и палач. По сути, это он сам – но Сэм ведь никогда не был таким. Джаред помнит, каким был Сэм – рыжим, небритым, сплошь состоящим из жара, запаха пива и острых углов, и чёлка липла ко лбу – он видел себя тогда в зеркале в гостиной, когда Дженсен, то ли пьяный, то ли валяющий дурака, вдруг среди ночи полез с вопросом: «Джа, а ты… чему-нибудь сопротивляешься внутри себя? Когда пропускаешь через себя… ну, всё это – то, что мы делаем для фансервиса… Когда думаешь, что мы… доверяем и…»
И ничего. И ведь это не было предательством – то, что Джаред спросил в ответ: «Старик, ты же это не серьёзно, правда?» Дженсен даже не изменился в лице, отмахнулся и пошёл спать. Оба сделали вид, что забыли – в самом деле ведь, если не вытравишь это лёгкое «винчестерское» безумие, можно всерьёз тронуться рассудком. Там война, а здесь пробежки по утрам, толпы восторженных фанатов, две семьи, ждущие внуков… Только откуда-то с недавних пор пришло странное чувство, что здесь, как и там, рушатся вокруг города и континенты, и два брата всё сильнее корчатся в агонии, всё ближе подходят к той грани, за которой скажут «да» – и перестанут существовать, растворятся в тех, кто будет воевать за землю, которая им уже не нужна друг без друга…
Улыбнувшись, Джаред проводит кончиками пальцев Женевьев по щеке. «Джаред Тристан Падалеки, согласен ли ты…?» «Да!» И, наверное, это, действительно, конец истории их Дина и Сэма. Они стоят посреди церкви и смотрят мимо, не в глаза…
Михаил и Люцифер. Двери распахиваются – и ворвавшийся ветер вместе с мартовской прохладой заносит с улицы немного снега и пепла. Хлопья падают на каменный пол и остаются лежать – чёрными и белыми перьями из оборванных крыльев.



Глава 21

Bonus. На буквы i.r.i.t, для Irit
Искусственная кровь на лице на ощупь оказывается такой же густой и противно липкой, как настоящая. Кое-как оттерев скулу бумажной салфеткой, Джеффри бросает грязный комок в пакет. Где-то внизу, за пеленой зеленоватого смога и непрекращающейся мороси – как на заказ, можно сказать, с погодой съёмочной группе везёт! – воют сирены, и коронёры, должно быть, уже расстилают похожий мешок, непромокаемый и тошнотворно-чёрный, чтобы упаковать в него то, что осталось от знаменитого Комедианта. Тело, лежащее на асфальте, вывернуто настолько неестественно, что изобразить это под силу только дублёру. Пока снимают, у самого Джеффри есть полчаса на отдых, когда можно, переодевшись, перекусить и попить кофе, сидя прямо там, посреди бутафорского разгрома, наблюдая, как техники отключают камеры, сматывают провода и убирают реквизит: на сегодня работа здесь закончена, скоро приедет автобус. «Хранители» тяжёлый фильм. Возможно, потому, что при всей его уродливости и фантастичности он до краёв полон странной философией жизни, которая сочится, как яд, из усталых реплик Салли, из монологов доктора Джона, из дневника Роршаха… И, видимо, у каждого человека есть в памяти что-то такое, что всплывает всякий раз, как он пытается посмотреть на мир под новым углом – что-то, что слишком долго уже гложет сомнениями, что не получается ни изменить, ни забыть, ни принять, как есть. У Джеффри это «что-то» до сих пор там, на съёмочной площадке «Сверхъестественного», где, несмотря на сменившиеся декорации, идеологию сценаристов и актёрский состав, всё ещё, кажется, тянется то, что с первых дублей случилось с двумя людьми вместо фильма. Сейчас он только ещё сильнее укрепился в своём мнении – что если бы не Джаред и Дженсен, проект Крипке провалился бы с пылью и треском. Крохотный бюджет, несвежая, плоская идея – а этим двоим было всё равно: они играли, так искренне и жизнерадостно, что подкупали всех. Мальчишки, плевавшие тогда на рейтинги – потому что мир с запахом бензина и мокрого асфальта, слепивший пламенем костров и светом встречных фар, незаметно стал их собственным. Мальчишки, всё ждавшие, что вот-вот, и один посмотрит на другого немного иначе. Джеффри помнит, весь первый сезон они только и делали, что смеялись и шутили друг над другом – и он смеялся вместе с ними: на съёмках, на конах, просто вечерами в общем трейлере, когда они компанией сидели перед теликом и жевали пиццу с гамбургерами, запивая их минералкой. Наверное, оттого, что сознание переваривает одновременно настоящее и прошлое, в нём рождается какая-то тягостная, жутковатая ассоциация – на фоне всей жизни те полгода кажутся значком с жёлтой рожицей, ярким, беззащитным пятном застрявшим в решётке канализационного слива…
«Расстроен чем-то?» – закурив, Мэттью Гуд, отдыхающий здесь же, трогает его за рукав, и на его лице читается искреннее беспокойство. Кстати, не только он, вся съёмочная группа помнит, как Джеффри потряс тот факт, что по сценарию ему придётся бить одну женщину и расстреливать другую, совсем ещё юную вьетнамку беременную его ребёнком. Он сам никогда не был таким: даже голоса не повышал на Аню, когда перед самым разводом она закатила ему истерику, кидалась посудой и пыталась расцарапать лицо. Но больше угнетает даже не то, что Комедиант, вообще, это делал, не таясь, получая какое-то своё особенное, горьковатое удовольствие, а то, что он умел находить этому оправдание, умел винить других, не перекладывая ни на кого свою вину… «Нет, просто задумался. Когда разменяешь пятый десяток, поймёшь, что это нормальное состояние… – поймав себя на излишней серьёзности, Джеффри ухмыляется в кофейный стаканчик и машет рукой. – Тебе ещё точно рано, Мэтт!»… А мне, наверное, поздно. По крайней мере, о том, чужом, уже точно слишком поздно. Лезет в голову только потому, что комната была вот точно такой, как эта – нью-йоркская гостиница, окно во всю стену, от фонарей на полу и кровати тусклые голубоватые полосы наискосок. Давно стёрлось из памяти, кого он искал тогда, и зачем – помнит только, что наткнулся на них в номере Дженсена с выключенным светом и предательски незапертой дверью. Они оба были абсолютно голыми и мокрыми – видимо, только что из ванной – и Дженсен задушено стонал: «Не надо… пожалуйста… Не надо…» Но, судя по тому, как в полной темноте цеплялся за Джареда, соскальзывая и снова насаживаясь на его член, было понятно, что очень даже надо. Им обоим – до боли, до сорванных связок… Прикрыв дверь, Джеффри вернулся к себе в каком-то полусне, хотя вроде бы осознавал, что не случилось ничего, кроме того, что мысленно он уже допускал сотни раз. Просто тогда таким же реальным, осязаемым вдруг стало и всё остальное: возможность огласки в СМИ, разрыв с Джоанной и Сэнди, скомканное прошлое и клеймо и крест на будущей карьере. Где-то через полчаса они вместе с Алоной ввалились к нему в номер, притащив бутылку виски, купленную перед полётом в дьюти фри – и по их взглядам, по-прежнему уверенным, сияющим и тёплым он догадался, что сегодня это было у них далеко не в первый раз… «Дневник Роршаха. 13 октября 1985 года. Собачья туша в переулке поутру…» Джеффри вздрагивает – такое ощущение, что голос, негромкий и бесцветный, звучал только что прямо над ухом, словно записанный на магнитофонную ленту. Впрочем, неудивительно – целое утро, пока автобус тащился из пригорода, Хейли в соседнем кресле без конца бубнил эти вязкие, тошнотворные фразы. Так перед съёмками делают многие актёры, но, в конце концов, Джеффри не выдержал и пересел к техникам в конец салона. О жизни после смерти мог, видимо, писать только Джон Винчестер – магические рисунки и знаки между строк, понятные и нужные лишь ему самому и его сыновьям. О смерти при жизни писали задолго до Роршаха и будут ещё писать после обычные люди – все те, кто не признаёт полутонов и компромиссов, для кого существует только белое и чёрное, перетекающее друг в друга. Те, кто пропустил через себя смысл состояния «слишком поздно»…
Извинившись, техник просит их с Мэттью приподнять ноги и быстро выметает из-под кресла мусор: просыпавшийся из пакетика сахар, пыль, одну из сигар Комедианта, которые кулак убийцы раз за разом выбивал перед камерой из окровавленного рта. Если что и было общего у Джона Винчестера и Эдварда Блейка, так это то, что в своих детях они оставили отражение себя самих, достойную память и достойную смену. Наверное, именно поэтому сам Джеффри разошёлся сначала с Аней, а потом и с Мэри-Луиз – не хотел детей, считал их отсутствие в одной семье из десяти вполне приемлемой демографической ценой за право двух людей прожить жизнь так, как им больше хочется… Что там говорят? Что Дэннил беременна от Дженсена? В который раз говорят… В общем, наверное, так – он не верил, что они с Джаредом будут счастливы, даже когда Падалеки в открытую объявил, что расстался с Сэнди, и что Эклз со всеми вещами переезжает в его ванкуверский дом. Тем, кто пытается быть одновременно и святым, и грешником, достаётся, как правило, и от Ада, и от Небес. Он видел Дженсена совсем недавно, встретил в аэропорту и, можно сказать, не узнал – небритого, в тёмных очках и в бейсболке, стряхивавшего пепел прямо в чашку, в недопитый кофе. «Думал, вы с Дэннил отдыхаете в Далласе – только на днях читал ваше интервью “Justjared buzznet”… Значит, вы с ней решили всё-таки всерьёз?» «В смысле?» «Ну, она, вроде как…» «Ах, ты об этом… Врач пока не подтвердил. Но мы хотим… Я. Хочу». «Тогда чего тебе не сидится в Далласе?» «Встречался с продюсером. Да и Джаред… Ему всё ещё трудно одному, Джефф…» Дженсен тогда так и не снял очки. Джеффри тоже заказал себе кофе, пил молча, потирая щетину на подбородке. Пока Эклз вертел головой в поисках официанта и расплачивался, успел увидеть у него под рубашкой синяки на запястьях и шее. На запястьях явно от чужих пальцев, на шее – от засосов. Ну, по крайней мере, он хотел на это надеяться. «Значит, ты сейчас к Джареду?» «Нет. В гостиницу». Больше Джеффри ни о чём его спрашивать не стал. В жизни всегда всё в итоге немного сложнее, чем в экранной философии. В жизни нет фантастического Доктора Манхэттена – был похожий две тысячи лет назад, да и того распяли – который безропотно примет на себя все грехи и смолчит. В жизни на «это ты всё начал!» всегда получаешь – «на себя посмотри!» И что-то внутри тебя будет гнуться вопреки, с каждым разом всё опаснее и опаснее – пока не вырвется и не хлестнёт, как лоза, оставляя те самые синяки на коже и шрам на видимой безупречности и стабильности твоих планов. Хотя чаще не вырывается, чаще ломается. И однажды они всё-таки женятся – почти по любви. Кто-то будет искренне рад, кто-то будет завидовать, списывая свадьбы на желание подняться по карьерной лестнице – но только тот, кто видел всё с самого начала, поймёт: просто ни один из них не захотел уступить. Слишком поздно. Всегда было. Всегда будет. Слишком поздно.
Тяжело вздохнув, Джеффри выбрасывает стаканчик из-под кофе и, дождавшись, пока Мэттью застегнёт куртку, вместе с ним спускается к автобусу. В полуночной сырости нет ни свежести, ни прохлады, но дождь всё равно как-то незаметно смывает всё лишнее. У Джеффри всегда была своя жизнь, у Джареда и Дженсена – своя: он не вмешивался, хотя и был соблазн, они не лезли к нему за сочувствием и советами, хотя и доверяли, как никому больше на площадке… Скорее всего, на этом всё и закончится. Хотя, возможно, когда-нибудь будет последний в истории «Сверхъестественного» конвент, где Крипке снова попросит их собраться вместе, чтобы на прощание фанаты вспомнили и обняли всех своих героев – и на after-party один из них, наверное, всё же Джаред, выпьет лишнего и уткнётся лохматой головой ему в плечо, пьяно фыркая, чтобы было непонятно, отчего краснеют глаза и кривится рот: «Папа Джон… Эй, ты же папа Джон! Ты всё должен знать о своих сыновьях!.. Какого чёрта?! Что мы сделали со своей мечтой, а?!» Только Джон Винчестер в нём промолчит, лишь хлопнет ободряюще по спине: «Всё нормально, парень…» Хотя Комедиант, конечно, будет знать ответ. Что вы сделали с вашей мечтой? Вы превратили её в реальность.



Сказали спасибо: 8

Чтобы оставить отзыв, зарегистрируйтесь, пожалуйста!

Отзывов нет.
Логин:

Пароль:

 запомнить
Регистрация
Забыли пароль?

Поиск
 по автору
 по названию




Авторы: . ~ = 1 8 A b c d E F g h I J k L m n o P R s T v w а Б В Г Д Е Ж И К м Н О п С Т Ф Х Ч Ш Ю

Фанфики: & ( . « 1 2 3 4 5 6 A B C D F G H I J L M N O P R S T U W Y А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я

наши друзья
Зарегистрировано авторов 1463