ГлавнаяНовостиЛичная страницаВопрос-ответ Поиск
ТЕКСТЫ
1433

Прикосновение

Дата публикации: 09.12.2015
Дата последнего изменения: 09.12.2015
Автор (переводчик): Вонг;
Бета: Addie Dee
Пейринг: J2;
Жанры: АУ;
Статус: завершен
Рейтинг: PG
Размер: мини
Примечания:

Предупреждения могли и должны были быть, но они раскрывают весь сюжет фика. Мпрега здесь нет, в конце Джеи вместе, но тем не менее, я предупреждаю. Бояться сквиков – текст не читать))
Примечание: идея пришла после клипа Римроуз «Между небом и землей», однако кроме саммари (спертого у Римроуз почти дословно) пересечений с ним нет. И тем не менее, огромное спасибо ей – за вдохновение, а Эдди – за то, что я рискнула это написать/


Саммари:

После несчастного случая Дженсен впадает в кому. Теперь он – призрак, которого никто не видит и не слышит. Но в больнице появляется еще один призрак – Джаред, лежащий в коме после автокатастрофы.


Глава


– Это не потому, что я мудак, – объясняет Дженсен. – То есть, вполне возможно, даже наверняка – я мудак, но Кэрол меня достала. На самом деле достала. Я тогда не выспался, замотался, с утра ни хрена не ел, а Кэрол, вы знаете, она очень навязчивая. Я не люблю, когда мне навязываются, в прошлый... или позапрошлый? Неважно, в общем, в какой-то из четвергов я развернулся и вышел из магазина после того, как мне третий раз предложили помочь. У каждого свои заморочки, верно? Так вот, с Кэрол я был излишне резок, хотя до этого не раз давал понять в мягкой форме, что ничего не выйдет. Есть такие люди – они просто не слышат...

Девушка за стойкой аккуратно стучит стопкой листов по столу, выравнивая ее по краю, а вторую, свернув в лохматый рулон, отправляет в мусорную корзину. Подхватывает отобранные документы и, обойдя стойку, отправляется по коридору прочь. Дженсен провожает ее взглядом.

– Я даже не уверен, сожалею ли я, – делится он с пожилым пациентом. Рядом с ним, с другой стороны кровати, сидит женщина, слишком молодая для жены, но слишком уставшая, чтобы наверняка определить в ней дочь. – Видимо нет, но я зачем-то все время о ней вспоминаю. Мне кажется, она переживает, совершенно зря, надо сказать.

– Мисс Хэнфир, на время процедур вам следует выйти, – вежливо просит женщину медсестра. – С вашим отцом все будет в порядке, вы же знаете, опасность позади. Подождите снаружи, пожалуйста.

Все-таки дочь.

– Вам бы поспать часов десять, – советует ей Дженсен.
– Спасибо, Тайлер, – устало трет глаза та.

Дженсен выходит из палаты вслед за ней, хотя его бы никто не прогнал.

Ему кажется, он сходит с ума.

На первом этаже больницы стоит автомат с неким подобием кофе, и Дженсен направляется к нему. Запах напитка неопределенного происхождения странным образом успокаивает: напоминает об автомате в университетском бассейне, куда Дженсен регулярно ходил во времена учебы – опустошал там стаканчик за стаканчиком, хоть и предпочитал оставаться в неведении насчет состава их содержимого.

Развлечений здесь немного. «Здесь» ограничивается зданием больницы и двором вокруг; чертовски несправедливо: Дженсен может видеть сквер через дорогу, но стоит сойти с тротуара, приблизиться к невидимой черте – местоположение которой он никак не может уловить – как зрение замыливается, оставшиеся у него три чувства отключаются, а в следующее мгновение он оказывается в своей палате.

Сначала он слушал. В онкологическом отделении молодая женщина читала вслух сказки своему сыну, и Дженсен прослушал весь сборник братьев Гримм, старательно отгоняя мысли о том, где находится. Забавный полубезумный человек неопределенного возраста, которому вырезали аппендицит, безостановочно травил байки, развлекая Дженсена и доводя до белого каления всех окружающих. Иногда, разыгрывая выдуманное или не очень происшествие в лицах, он поворачивался прямо к Дженсену, пугая и куда хуже – больнее – обнадеживая.

Дженсен хороший слушатель, всегда себя считал таковым. Но хватает его не надолго – хотя, может, и надолго, он не уверен: время идет неправильно. Он как-то пытался считать дни: по его часам прошло больше двух суток, а солнце так и не село. Как бы то ни было, настал момент, когда чужая речь больше не помещалась в голове, склеивалась внутри в плотный ком; Дженсен перестал связывать звуки в слова – и в первый раз испугался, что сходит с ума по-настоящему.

Тогда он начал говорить сам. Поначалу не мог привыкнуть к тому, что посреди душераздирающей истории о том, как он спас девочку от собаки в одиннадцать, собеседник может подняться и уйти, или обратиться к кому-то сквозь Дженсена, или просто отвернуться и заснуть.

Потом его это перестало смущать.

– Я ни разу в больнице не лежал, – сообщает он главврачу, пока тот на повышенных тонах выговаривает по телефону собеседнику. – Не ломал ничего – даже в детстве. Мама суеверной не была и не стучала по дереву, когда рассказывала, думаете, может, все поэтому?

Собственные шутки не кажутся смешными, когда над ними больше никто не смеется.

– Никогда не был за пределами США, – признается он парню, застывшему посреди прохода и растерянно рассматривающему свои руки. – Отец говорил, когда я был маленький: «Зачем куда-то ехать, если все можно посмотреть по телевизору?» Самая дальняя поездка, которую он совершил за всю жизнь, была в другой штат, на свадьбу тети. Я все спорил, а сам в итоге повторил за ним, точь-в-точь.

– Детская травма? – сочувственно отзывается парень.

От неожиданности Дженсен отшатывается, едва не потеряв равновесия.

– Т-ты... ты меня видишь?

Тут уже округляются глаза нечаянного слушателя.

– А я не должен?

Дженсен успевает полюбоваться тремя закатами, прежде чем Джаред садится рядом на скамейку в больничном дворе и расслабленно раскидывает руки по ее спинке. Несколько необычно, учитывая, что все эти больше-чем-три-дня он орал, ругался, дрался со стенами и кричал на свое безмолвное тело под капельницами, будто мог добиться реакции.

– Итак.

Дженсен вскидывает бровь, ожидая продолжения.

– Я не могу ни поесть, ни потрахаться, – резюмирует Джаред.

– Это, безусловно, наибольшая проблема в твоем положении, – соглашается Дженсен. Подушечками пальцев он невольно возит по облупившейся краске скамейки, пытается восстановить в памяти, как бы ощущалась шероховатая поверхность.

– Это вместо целого списка, освещающего глубины моей инвалидности, – отбивает Джаред. – После которого мне останется только... эм...
– Да. С крыши я уже пробовал.
– И как?
– Разочаровался, – пожимает плечами Дженсен. – Ни ощущения полета, ничего. Просто шаг – а потом я снова в своей палате. Как ты здесь оказался?
– Автокатастрофа, – помолчав, говорит Джаред. – Брат не справился с управлением. Лежит в соседней палате, пришел в себя.
– Страшно было?

Интересно, начнет ли тот выкручиваться, приукрашивать или...

– Я не помню.
– Понятно, но что до аварии-то было, помнишь?
– Чувак. Я от страха чуть не обоссался. А может и обоссался – в таком случае я тем более рад своему преждевременному склерозу. В тот момент, когда мы начали падать, у меня щелкнуло в башке и стало темно, хотя я тогда ни обо что ею долбануться не успел.
– Типа защитная реакция мозга на панику?
– Может быть. А то, прикинь, оказался бы ты тут заперт со съехавшим с катушек призраком!
– Действительно, это была бы настоящая катастрофа.

Джаред хохочет, запрокинув голову. Вьющиеся на кончиках пряди щекочут шею... то есть, щекотали бы.

– Что-то ты не слишком похож на привидение, – невольно начинает улыбаться Дженсен.
– Кто бы говорил, – хмыкает Джаред. – Хочешь проверить?

И, не дожидаясь ответа, кладет Дженсену руку на грудь.

Это как фантомная боль – только не боль вовсе, конечно – но Дженсен так хочет что-то почувствовать, что почти убеждает самого себя.

Почти.

– Нет, – качает он головой. – Кто-то из нас точно призрак.
– Мы уже выяснили, – раздражается Джаред. Настроения у него меняются быстро, а может характер такой, гибкий – все отражает, не пропуская ничего близко к сердцу. – Мы оба в коме, никто нас не видит и не слышит.

Они молчат некоторое время, пока раздражение не уходит из Джареда с шумным выдохом.

– А с тобой что? – спрашивает он.
– Мы уже выяснили – я призрак, – передразнивает Дженсен.

Джаред улыбается, пропускает шпильку, явно ожидая продолжения.

– А ты уверен, что призраки не могут лопнуть от смеха? – интересуется вместо этого Дженсен.
– Увы, – Джаред разводит руками. – Боюсь, это сакральное знание мне недоступно. Так что такого смешного в том, что ты валяешься овощем под капельницей?
– Эй, ты, между прочим, такой же овощ.
– Я – другой овощ!

С Джаредом тяжело перестать улыбаться, но это, похоже, единственное, что с ним тяжело.

– Если я умру, это будет одна из самых нелепых смертей в истории человечества, – пафосно заявляет Дженсен.
– Хей, как на том сайте?
– Как на том сайте.

Еще пара минут молчания, но Джаред так просто не сдается:

– Расскажешь потом?
– Я бы сказал, что столько не выпью, но я не представляю, как на данном этапе технически возможно выпить хоть сколько-нибудь.
– Черт, – Джаред в притворном – или не очень – отчаянии трагично закатывает глаза. – Это третья чертовски важная вещь, которую я теперь не могу.
– Черт, – соглашается Дженсен.

Крайне эгоистично так думать, но с Джаредом – намного лучше. Он – парадоксально – живой, у него горят глаза и щеки, когда он о чем-то рассказывает, размахивая длинными руками. Дженсен все опасается, по привычке, что тот смахнет что-нибудь ненароком, и каждый раз одергивает себя, злясь на собственную забывчивость.

Впрочем, он не виноват, что Джаред заставляет его забывать.

Они смотрят вместе новости и мультфильмы, ток-шоу и дамские сериалы – в зависимости от того, кто из пациентов захватывает власть над пультом. Бродят вокруг здания больницы; во время одной из прогулок обнаруживается, что Джаред может отойти дальше, чем Дженсен, и это, по мнению последнего, совершенно несправедливо.

Иногда Дженсен все же чувствует себя одиноко. Бывает, Джаред ненадолго уходит, объясняя, что ему «нужно побыть одному», а Дженсен не может понять – они же и так одни. Вместе, в гуще больничных обитателей – но одни. Смешно думать, что когда-то он считал себя социофобом: сейчас отдал бы что угодно за возможность потолкаться в суетливо спешащей толпе. Было бы только, что отдавать.

Но Джаред своим появлением разгоняет мысли, собравшиеся над головой Дженсена грозовым облаком. Неугомонный, он ни секунды не сидит на месте, рассказывает о бредовых идеях, подбивает на глупые проделки. Вспоминает, что в детстве играл с друзьями в «Города», заставляет Дженсена с ним сыграть, а после долго возмущается, что тот его обставил за каких-то пять минут.

– У меня фора, – утешает его Дженсен. – Я работаю в турагенстве.
– Ты лежишь в коме в больнице, – услужливо поправляет Джаред.
– О, спасибо, как я забыл! – пытается рассердиться Дженсен. – Не умеешь проигрывать?
– У меня с этим сложности, – признается Джаред. – Но ты жульничал, так что это не считается!

В следующем туре по инициативе Джареда они играют в «имена-находящихся-в-больнице-пациентов». За то время, что они тут слоняются, запомнить их не составило труда. Дженсен сбился со счета даже закатам, а уж они здесь – редкость.

Бегая по этажам – проверяя, не выписался ли названный одним из них пациент, Дженсен обнаруживает в отделении травматологии поклонника Хэмингуэя и пропадает на несколько дней. Когда того выписывают прежде, чем они добираются до конца «Прощай, оружие!», возмущению Дженсена нет предела. К счастью, Джаред, удивляя эрудицией, рассказывает ему концовку, и теперь Дженсен может спать спокойно – если бы, конечно, испытывал необходимость спать.

– Наверху красят девяносто седьмую палату, – заговорщически шепчет Джаред Дженсену на ухо, подкравшись сзади. Будто кто-то может услышать. Зато эффект неожиданности срабатывает: Дженсен подпрыгивает на месте и почти-чувствует, как заходится в бешеном темпе сердце.

– И что? – хмурится он.
– Там пахнет краской!

Дженсен бестолково моргает пару раз, затем до него доходит.

– О боже, ты псих, – начинает ржать он. – Ты думаешь, привидения могут догнаться одним запахом?
– Пациентов кормили сахаром, убеждая, что это чудодейственное лекарство, – аргументирует Джаред, безрезультатно пытаясь ухватить Дженсена за рукав и упрыгивая в направлении лестницы. – И это работало. Главное – верь!

Краской пахнет одуряюще, десять минут и – Дженсен уверен – у него, находись он здесь во плоти, вовсю кружилась бы голова. Джаред стоит зажмурившись и сосредоточенно раздувает ноздри. Свет из окна мажет ему по щеке, раскрашивает темно-каштановые волосы тоном светлее, он настоящий, он теплый – не может же быть по-другому, и Дженсен от безнадежности, от невыносимой тяги почувствовать, касается его щеки. Воздух зыбко подергивается там, где пальцы должны ощущать под подушечками шероховатую от едва пробившейся щетины кожу. Джаред открывает глаза. Медленно поднимает ладонь к щеке и держит ее возле пальцев Дженсена, будто накрыв их своими.

В следующий раз Джаред впадает в дурачливо-ребяческое настроение после выписки из больницы семилетней девочки, перенесшей сложную операцию.

– Ты обещал мне рассказать про то, как сюда попал, – нудит он Дженсену.
– Я не обещал, – пытается возразить тот, но диалог повторяется заевшей пластинкой, и в конце концов, сдавшись, Дженсен изображает на лице мрачную мину.

Джаред устраивается в кресле главврача, с таким выражением лица, словно Дженсен собрался раскрыть ему все тайны вселенной.

– Только не смейся!

По лицу Джареда отчетливо видно, что доверять ему не стоит ни на секунду, но... на самом деле Дженсену нравится его смех.

– У нашего босса день рожденья был, мы украшали офис, развешивали всякую дребедень по стенам. Я стоял себе на столе, прикручивал гирлянду к вентиляции, никого не трогал, и тут Кэрол на стремянке – приспичило ей повесить плакат повыше – начала верещать. Чип и Дейл в моем лице как сумасшедшие рванули на помощь, я сверзился со стола, а под ним – несколько узких поздравительных плакатов, сложенные, скользкие такие. Я навернулся и треснулся башкой.

Джаред слушает, внимательно склонив голову набок, словно любопытный щенок. Пальцами он бессознательно теребит лежащий поверх оставленного открытым журнала карандаш, безнадежно пытаясь сдвинуть тот с места.

– И все?
– Не все, – нехотя признается Дженсен. – Возле стола стояла огромная уродливая ваза – какое-то безумное африканское народное творчество, босс привез, «декорировать интерьер». У него своеобразное чувство прекрасного. Я в нее забрасывал мусор всякий, на меткость, когда скучно было.
– И?
– И. Когда я падал, сильно толкнул стол ногой, стол долбанул вазу, ваза прилетела мне на голову.

В попытке сохранять серьезное выражение лица Джаред жует щеки изнутри, становясь похожим на нелепую рыбину.

– Она тебе отомстила, – фыркает он, и, не выдержав, запрокидывает голову, хохоча и выдавливая сквозь смех извинения.

Дженсену и самому смешно, он улыбается, разглядывая изгиб длинной шеи, щедро выставленной напоказ.

– Перестань, – говорит он.
– Прости, – всхлипывает Джаред. – Я не специально.
– Да нет, перестань карандаш трогать. Пытаться. Нервирует.

Смех Джареда обрывается так резко, что Дженсен мгновенно жалеет о сказанном.

– Думаешь, если очень постараться, предметы передвигать не получится? – спрашивает Джаред – не понять, то ли серьезно, то ли издевается.
– Думаю, в нашем случае это сравнимо с телекинезом.
– Ты не веришь?
– Я похож на верующего?

Напряжение, повисшее в воздухе, Дженсену не нравится.

– И потом, если бы мы начали подрабатывать внештатными полтергейстами, на нас бы обязательно нашлись охотники за привидениями.
– Чушь, – отмахивается Джаред и тут же загорается: – Как в том сериале про братьев?
– Точно, – соглашается Дженсен.

Тишина снова становится уютной. Они, не сговариваясь, выходят из кабинета, идут на улицу. Там дождь и никого, и на мокрую лавку, куда они оба приземляются, никто больше не претендует. Можно было бы сказать – вот уж когда ощущается прелесть бесплотного существования – да только Дженсен, ни секунды не сомневаясь, предпочел бы промокнуть до нитки.

– А я хотел стать актером, – нарушает молчание Джаред – даже пяти минут не продержался, трепло. Впрочем, недовольство Дженсена – напускное, он даже сравнивать не берется с тем временем, когда не с кем было поговорить.
– А я певцом. Все хотят.
– Да нет же, я учился.

Дженсен поднимает бровь.

– О. И как?
– И никак, – Джаред легкомысленно машет рукой в воздухе. – Неважный из меня актер. Может, в другой жизни.
– Точно. Может, будем вместе играть кого-нибудь вроде тех братьев из сериала в параллельной реальности. Если она есть, конечно.
– Чувак, избавь меня от своего оптимизма. Я вообще, может быть, подыхать не собираюсь.
– Тебя вытащат, – почему-то уверен Дженсен.
– А ты откуда знаешь?
– Я не знаю. Но хочу так.

Джаред смотрит ему прямо в глаза. С трудом укладывается в голове, что встрепанная челка, перелив каре-зеленого в радужке, мягкая клетчатая рубашка, плотно обхватывающая плечи – иллюзия. Проекция мозга. Что-то вроде того.

– А если мы, как в «Между небом и землей», проснемся и ничего не будем помнить? – неожиданно спрашивает он.
– Я не смотрел, – Дженсен пожимает плечами. – Не особо люблю фильмы.

Джаред молчит. Пинает ногой камешек, но тот, конечно, остается на месте.

– Ничего, наверное, – произносит наконец Дженсен. – Будем жить дальше, как жили.
– Жить дальше, – эхом отзывается Джаред.

Закаты становятся все реже. В последний раз, по подсчетам Дженсена, солнце село больше недели назад. Пациенты спят невыносимо долго, голоса живых доносятся смазанно. Самым реальным в этом подводном заторможенном мире остается Джаред, и за него Дженсен цепляется, как за спасательный круг.

Иногда, когда тот уходит на свои ритуальные «побыть-одному», Дженсен сидит у его постели, разглядывая расслабленное спящее лицо. Настоящий Джаред... нет – его оболочка – бледнее, тоньше, куда больше похожа на привидение, чем тот, кто рядом с Дженсеном. Зигзаг кардиограммы слабый, но ровный, грудная клетка мерно приподнимается. Дженсен считает про себя: вдох-выдох, вдох-выдох.

Временами он задумывается – не все ли равно, с кем ему не повезло очутиться в этой пространственно-временной ловушке. Логично предположить, что он был бы счастлив кому угодно, и скорее всего – так и есть. Но каждый раз он с удивлением понимает: нет, не все равно. Ему и стыдно – из-за Джареда, и в то же время он эгоистично рад – за себя.

Это мог бы оказаться ребенок, с которым Дженсену просто не о чем было бы говорить. Или пожилая леди из седьмой палаты, такая обширная, что с трудом помещается на кровати. Впрочем, кто знает, вдруг она – потрясающе интересный собеседник? Дженсен не хотел бы проверять.

Свою палату Дженсен избегает. Во-первых, глядя на себя со стороны, он чувствует, как стремительно улетает крыша, а, во-вторых, от слез на глазах посетителей у него сжимается сердце. То есть, конечно, сердце продолжается биться в груди разлегшегося на постели тела так же размеренно, но фантомные ощущения Дженсен предпочитает обозначать привычными понятиями.

К нему приходила Мэг, и продолжает ходить регулярно, были пару раз Кэрол, Бен, еще несколько сотрудников. Хорошо, что с Синди он расстался достаточно давно, чтобы она не чувствовала себя обязанной его навещать.

Хорошо, что родители не видят его в таком состоянии.

– Брата выписали, – делится Джаред, садясь рядом. Бросает на Дженсена пристальный взгляд и констатирует: – А ты опять скис.
– Кроме тебя меня некому выуживать из пучин депрессии, – хотел, чтобы прозвучало иронично, а вышло с горечью.

Джаред придвигается ближе, так близко, что будь это по-настоящему, Дженсен бы почувствовал исходящее от него тепло. Кладет ладонь поверх его пальцев, и они сливаются, не задевая друг друга, становятся полупрозрачными.

Через несколько дней Джаред выдергивает Дженсена из просмотра сериала про братьев, которые охотятся на призраков.

– Рассвет! – возбужденно сообщает он.

Поднимаясь на крышу, откуда они последнее время наблюдают за медленным перемещением солнца, Дженсен думает, что был бы рад стать целью очередного задания несуществующих братьев. Однако он бесполезен, точнее, безвреден; даже способность проходить сквозь стены они с Джаредом у себя обнаружили совсем недавно.

В настоящем мире можно лишиться зрения, слуха или голоса, но даже у парализованных остается осязание, хоть в какой-то мере. Призрачное существование отравляет разум, и Дженсена грызет изнутри бессильная злость: чего ждут врачи, если он не торопится обратно в тело? Пусть сделают что-нибудь, а если не могут – отрубят аппараты, отпустят.

Джаред подходит к самому краю крыши, и Дженсен одергивает себя, запихивая подальше идиотское «Осторожно!». Бледно-розовый мягкий свет разливается в воздухе, наполняя его свежим запахом влажной зелени.

– Смотри, – тихо говорит Джаред и поворачивается.

Он бледнеет, становится прозрачным, не как в кино со спецэффектами: просто сложнее различить черты лица. Чуть выше солнечного сплетения, в центре груди, у него разрастается комок света – из точки до размера кулака.

– Ты... – вырывается у Дженсена раньше, чем он это осознает. – Значит, ты...
– Да, – просто говорит Джаред.

Внутри стремительно закручивается вихрь паники, но стоит Дженсену шагнуть вперед, как Джаред – едва видимый – вскидывает руку.

– Подожди. Все хорошо. Смотри.

Он растворяется в воздухе, взамен оставляя сияющий белым шар. Тот светится все ярче, и Дженсен, будто кто-то нашептывает ему, что делать, раскрывает ладонь навстречу. Шар ложится в нее – зависает в воздухе чуть выше – словно Дженсен держит его сам.

Этого чувства нет в системе пяти, известных людям, это нечто совсем иное, но Дженсен ощущает странное, яркое, как будто свет исходит изнутри него самого. На несколько мгновений из головы разлетаются все мысли, а затем уютным коконом окутывает ровное спокойствие. Сияние меркнет, Джаред появляется за спиной, и его тихий шепот льется Дженсену прямо в ухо:

– Я не уйду, пока ты здесь.
– Ты знаешь, что люди лежат в коме годами? – интересуется Дженсен. Ему хорошо, впервые по-настоящему хорошо в этом полуживом состоянии, словно залечили глубокую, беспрерывно нывшую рану, или прошла мигрень после целого месяца мучений.
– Знаю, – кивает Джаред, возникая снова перед Дженсеном, близко-близко, нос к носу. Приходится чуть задрать голову. – Но ты не будешь.
– Откуда ты знаешь? – в голове Дженсена роятся неясные догадки о сверхзнании, снисходящем после смерти, всеведении или...
– Я подслушал, – признается Джаред. – Был у тебя в палате, когда доктор Моррис разговаривал с твоей сестрой. Она дала разрешение на операцию.
– Что ты делал у меня в палате? – реагирует Дженсен совсем не на то, на что следовало бы.
– То же, что и ты у меня.

О... Видимо, в идее о сверхзнании все же есть доля смысла. От смущения Дженсен немедленно вспоминает о более важном:

– Что за операция?
– Я не понял деталей, но... в общем, у тебя в башке гематома и ее удалят, после чего ты будешь как новенький.

Между ними повисает молчание. Джаред отводит глаза. Врать он не умеет.

– Или? – с нажимом спрашивает Дженсен.
– Что или? – как всегда, пойманный на горячем Джаред переходит в наступление. – Я тебе не врач!

Впрочем, Дженсен в состоянии додумать сам.

Он будет рад любому исходу.

Но время идет и ничего не меняется. Джаред сдерживает обещание: он рядом, смеется, ругается и спорит, развлекается детскими играми и подсматривает за переодевающимися молоденькими медсестрами.

– Разве ты не должен уйти? – периодически спрашивает Дженсен, пытаясь понять сам.
– Куда? – удивляется Джаред.
– Ну... Белый свет в конце тоннеля и все такое, – неуверенно предполагает Дженсен.

Джаред лишь смеется.

– Он же здесь. Свет. Мне не нужно никуда идти. – И на мгновение в центре его груди вспыхивает слабое сияние.

Дженсен не понимает.

– Но ты же не можешь остаться здесь навсегда.
– Может и могу. Но не собираюсь.

Если пытаться найти этому ощущению физический аналог – Дженсен бы представил мягкий, нагретый солнцем песок, или уютную постель, или свернувшуюся на груди кошку. Джаред с ним, ради него, и не уйдет, пока не убедится, что с Дженсеном все в порядке.

Или пока Дженсен не уйдет вместе с ним.

– Знаешь, – признается Джаред в какой-то момент. – Я почти не вижу людей.
– Поэтому ты больше не смотришь телевизор, – некстати догадывается Дженсен.
– Да.
– А меня видишь?
– Вижу. Тебя вижу ярко и четко, и слышу... а все остальное как в тумане.

Заката не было больше недели, и Дженсен отчаивается, не зная, как долго придется ждать операцию. Он даже заглядывает в свою палату, чего не делал уже черт знает сколько, и находит там Мэг.

Она держит Дженсена – его оболочку – за руку, и оставляет на ней горячие – наверное – соленые капли.

– Прости. – Дженсен сосредотачивается на ее захлебывающемся шепоте, и секунды входят в пазы минут, становятся на свои места, замедляя – точнее, разгоняя время до привычной скорости, позволяя ему разобрать:– Прости, прости. Если что-то... если что-то пойдет не так... Нет, – резко одергивает она себя. – Все будет так, все будет хорошо. Пожалуйста, Дженсен. Пожалуйста, пусть операция пройдет успешно, и ты будешь абсолютно здоров. Доктор Моррис дает всего шестьдесят процентов гарантии, говорит, ты можешь остаться... – Она замолкает, словно боится сказать вслух о том, каким может остаться Дженсен. – Но ты же сильный, тебе достаточно, верно? Выживи, пожалуйста, а мы тебя поставим на ноги...

Странно: ему должно быть больно видеть слезы сестры, но он ничего не чувствует. Ему хочется, чтобы она перестала переживать, но в груди не болит ничего – впрочем, еще более странно, если бы болело то, чего нет.

До безумия хочется только почувствовать прикосновение: влажные от волнения ладони, холодный порыв ветра, щекотные прядки чужих волос, задевающие лицо.

Он слушает рассказы Джареда и представляет себе гладкую, мелко-колкую шерсть его собак под своими пальцами. Представляет едва ощутимую текстуру кожаной обивки его машины и шероховатость страниц его любимых книг. Нежную мягкость губ и царапающую щетиной щеку. Дженсен думал, что устанет от его слов, как устал от чужих, но вместо этого ему хочется все больше и больше.

Часы врут, часы бесполезны, но когда Дженсен тянется их снять, то не обнаруживает их на руке. Несколько мгновений он недоуменно пялится на запястье, а потом понимает. Кажется.

– Ого, – присвистывает Джаред. – Дженсен, сладкий, негуманно с твоей стороны так дразнить ущербного человека.

Дженсен не хочет знать, могут ли призраки краснеть. Ему стало интересно и он сделал, прежде чем подумал – точнее, именно что подумал. Не предусмотрел только, что останется стоять перед Джаредом голым. В ту же секунду он заворачивается в созданный воображением халат, и глаза Джареда восторженно распахиваются.

– Ух ты! Не знал, что так можно!
– Я тоже, – сконфуженно бормочет Дженсен.

На Джареде уже – традиционный клетчатый килт, следует предположить, что под ним, традиционно – ничего нет.

– Всегда хотел переодеться на Хэллоуин в шотландца, – поясняет Джаред. – Все как-то не складывалось.

Видимо слухи о том, что горбатого могила исправит, несколько преувеличены.

Дженсен не может перестать смеяться, глядя на Джареда, меняющего костюмы один за другим – на все более абсурдные. Новое развлечение явно захватывает его целиком, он громко восторгается возможностями своего подсознания, и Дженсен уже было собирается отвлечь его, предложив попробовать – вдруг они могут летать, но…

В глазах становится темно, а в следующий миг он стоит в операционной, и тело на столе – его тело – скрывают склонившиеся над ним врачи. Дженсен пятится, ему не хочется это видеть, и спустя несколько секунд – минут? Часов? – перед ним появляется Джаред, заслоняя собой обзор. Он не говорит ничего, просто смотрит в глаза. Неожиданной ассоциацией вспоминается, как в детстве мама держала за руку, и где-то между их ладонями были вся забота мира, спокойствие, безопасность и любовь.

Вперед его бросает толчком, резко, Джаред инстинктивно отшатывается в сторону. Дженсен машинально делает несколько шагов и останавливается.

– Что будет с тобой? – спрашивает он Джареда.
– Не знаю, – улыбается тот. – Но все будет хорошо.
– Почему ты так думаешь? – недоверчиво щурится Дженсен, преодолевая – словно магнитное – притяжение.
– Не знаю, – повторяет Джаред. – Я просто уверен и все.

Дженсена неумолимо тянет к своему телу, но вместо этого он поворачивает назад.

– Ты что? – вскидывается Джаред. – Иди! – и делает жест, будто хочет его подтолкнуть.

Разумеется, призрачная рука проходит сквозь призрачную плоть без малейшего сопротивления.

– Нет, – говорит Дженсен.

Джаред не понимает. Джаред вздергивает брови и с тревогой принимается убеждать, просить, кричать, но Дженсен едва слышит. В ушах шумит, гудят голоса и приборы – сбоку и над головой одновременно, и тащит туда, на стол, но...

– Я могу остаться инвалидом, – говорит он. – Парализованным. Или идиотом. Ты же знал, да? Почему не сказал?

Джаред, не отвечая, отводит взгляд.

– Или остаться с тобой.

Джаред вскидывает голову и не успевает скрыть в глазах блеск отчаянной надежды.

– Хорошо звучит в одном ряду с вышеперечисленным, – пытается пошутить он.

Еще один рывок изнутри, и Дженсен упрямо делает шаг в противоположную сторону.

– Ты же... – Джаред явно собирается привести очередной довод, но среди неожиданно наступившей тишины его перебивает ровный, лишенный эмоций голос хирурга:

– Время смерти: семнадцать часов, тридцать четыре...

Реальность начинает расплываться, стены отступают, в груди слегка жжет, и Дженсен, опустив глаза, видит уже знакомое сияние.

Что-то меняется, что-то еще – но пока не понять, не определить, что именно.

Светлеет, воздух дрожит, и снова пахнет мокрой, умытой дождем землей.

– Вот и все? – спрашивает Дженсен. – Мы больше никого не ждем?

На мгновение свет становится нестерпимым – и постепенно бледнеет, все еще не давая разобрать, что вокруг.

Джаред кивает, и Дженсен улыбается, понимая теперь, о чем тот говорил. Все будет хорошо. Дженсен не знает, почему, он просто – знает.

Джаред протягивает руку и дотрагивается до его лица.

Рука Джареда теплая.



Сказали спасибо: 27

Чтобы оставить отзыв, зарегистрируйтесь, пожалуйста!

Отзывов нет.
Логин:

Пароль:

 запомнить
Регистрация
Забыли пароль?

Поиск
 по автору
 по названию




Авторы: ~ = 1 8 A b c d E F g h I J k L m n o P R S T v W y а Б В Г Д Е Ж З И К м Н О п С Т Ф Х Ч Ш Ю

Фанфики: & ( . « 1 2 3 4 5 A B C D F G H I J L M N O P R S T U W Y А б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я

наши друзья
Зарегистрировано авторов 1399